Сначала — сама книга

Полное начальное название издания говорит уже очень многое: Mercurii Trismegisti Pymander, de potestate et sapientia Dei — «Пимандр Меркурия Трисмегиста, о могуществе и мудрости Бога».

Издание вышло в Базеле в 1532 году у Михаэля Изенгрина. Это небольшой по формату, но весьма объёмный старопечатный том: сотни страниц латинского текста, объединяющего несколько традиций, которые современный читатель привык видеть в отдельных книгах.

Уже эта библиография выводит нас из мира абстрактного «древнего знания». Перед нами материальный объект: конкретный набор, конкретная типография, конкретный город и конкретный 1532 год.

Нет, это не первое печатное издание Пимандра

И это необходимо сказать прямо, потому что для редкой книги всегда существует соблазн сделать её ещё древнее, ещё таинственнее и ещё уникальнее, чем она есть.

Марсилио Фичино завершил латинский перевод первых четырнадцати герметических трактатов ещё в 1463 году. Первое печатное издание его Pimander появилось в Тревизо в 1471 году.

Значит, между первым печатным Фичино и Базелем 1532 лежит уже более полувека жизни текста в европейской культуре.

Историю самого перевода Фичино — рукопись Медичи, приказ отложить Платона, 1463 год и первую печать 1471 года — мы разобрали отдельно: «Марсилио Фичино и Пимандр: как Гермес вернулся в Европу Возрождения» .

Почему Базель здесь не просто место печати

В XVI веке Базель был одним из важнейших книжных центров Европы. Через город проходили гуманисты, издатели, корректоры, богословы, преподаватели и тексты, которые затем расходились далеко за пределы Швейцарии.

Это была культура, в которой книга становилась инфраструктурой идей. Античный автор переставал зависеть от одной рукописи и одного частного собрания. Печатный станок превращал его в участника общеевропейского разговора.

К 1532 году здесь уже существовал рынок для серьёзных латинских изданий античной и позднеантичной философии. Поэтому появление такого тома нельзя воспринимать как случайную типографскую экзотику.

Был читатель, который понимал имена Гермеса, Ямвлиха и Прокла. Был издатель, который считал разумным поместить их вместе. И была интеллектуальная среда, способная прочитать эту последовательность как внутренне связанную.

Что находится внутри Basel 1532

Вот здесь книга начинает говорить сама — ещё до того, как мы прочитали первую философскую фразу.

Если просто перечислить эти названия, получается каталог. Но старопечатная книга просит нас сделать следующий шаг: увидеть между ними движение.

Это не просто шесть разных произведений под одной обложкой

Современный каталог устроен по авторам. Гермес лежит на одной полке. Ямвлих — на другой. Прокл — на третьей. Порфирий — ещё где-нибудь рядом с неоплатонизмом.

Читатель XVI века мог получить их иначе.

Получается почти архитектура пути.

Сначала — устройство реальности. Затем — положение человека в ней. Затем — способы отношения с божественными силами. Затем — система посредников, симпатий и восхождений. И наконец — необходимость снять с души то, что она приобрела в нисхождении.

Мы не обязаны утверждать, что печатник сознательно строил именно такую «программу посвящения». Источник этого не доказывает.

Но сам факт соседства текстов бесспорен. А значит, бесспорен и другой факт: для ренессансного книжного мира Гермес и поздний платонизм находились внутри общего интеллектуального поля.

Какого Гермеса показывает нам эта книга

Не Гермеса современного интернета.

Здесь нет «семи герметических принципов». Нет психологии успеха. Нет обещания быстро управлять реальностью силой мысли.

Перед нами Гермес фичиновской традиции: древний богослов, носитель сакральной философии, говорящий о Боге, Уме, происхождении мира, природе человека и его возвращении к высшему.

Для Марсилио Фичино Гермес входил в линию prisca theologia — древней теологии, предшествующей и подготавливающей платоническую мудрость. К 1532 году этот образ уже стал частью печатной культуры.

Поэтому сам заголовок de potestate et sapientia Dei — «о могуществе и мудрости Бога» — очень показателен.

Это не вывеска над книгой заклинаний. Это философско-богословский Гермес Возрождения.

Если нужна отдельная история самой фигуры Трисмегиста — от Тота и Гермеса до ренессансного мудреца: «Кто такой Гермес Трисмегист» →

«Пимандр» заканчивается — и начинается другой Гермес

Внутри базельского издания граница видна прямо в печатном тексте. После четырнадцатой книги стоит формула окончания «Пимандра», после которой начинается «Асклепий».

Для современного читателя это очень важный момент.

Фичиновский «Пимандр» не равен всей философской Hermetica. «Асклепий» существует как самостоятельный текст с собственной историей передачи.

При этом он настолько близок к Corpus Hermeticum по проблематике, персонажам и интеллектуальному миру, что без него картина философского герметизма оказывается неполной.

Поэтому Basel 1532 не просто продолжает страницы после XIV главы. Он показывает историческую связку двух крупнейших линий философской герметической традиции.

О границах самого Corpus Hermeticum и о том, почему «Асклепий» стоит рядом, но не является одним из стандартных семнадцати греческих трактатов, смотри: «Corpus Hermeticum: что входит в Герметический корпус» .

А потом вдруг Ямвлих. Зачем?

Именно это «вдруг» и показывает, насколько современный читатель привык к другим границам.

Мы открыли Гермеса. Прочитали космогонию. Увидели человека между смертным и бессмертным. И ожидаем, что книга продолжит объяснять герметизм.

Но вместо этого перед нами появляется Ямвлих и огромный трактат «О мистериях египтян, халдеев и ассирийцев».

Для ренессансного платонического чтения разрыв был значительно меньше.

Гермес говорит о божественном космосе и преображении человека. Ямвлих спрашивает уже практически: что такое боги, ангелы и даймоны? Как действует молитва? Что такое теургия? Почему жертвоприношение может связывать разные уровни бытия? Чем истинное божественное присутствие отличается от фантазии?

Это не «продолжение Corpus Hermeticum». Но это продолжение того вопроса, который ренессансный читатель мог поставить после Гермеса: если мир действительно наполнен божественными причинами, как человек соотносится с ними?

Прокл делает систему ещё жёстче

После Ямвлиха книга входит в мир Прокла: душа, даймон, Провидение, свобода, божественные чины, симпатии, природные соответствия.

Особенно показателен небольшой трактат «О жертвоприношении и магии».

Здесь возникает та тема, которая позднее станет чрезвычайно важной для европейской магии и алхимической философии: мир связан соответствиями.

Растение может быть солнечным. Камень — лунным. Животное может выражать определённую небесную силу. Низшее способно участвовать в высшем благодаря сродству.

Это уже не содержание «Пимандра». И именно поэтому соединение текстов так важно.

Оно позволяет увидеть, как герметическая космология входит в более широкий платонико-теургический язык поздней античности и Возрождения.

Для алхимической линии у нас существует отдельная рубрика «Алхимия» , чтобы не смешивать философскую Hermetica и всю позднюю герметико-алхимическую традицию в одно понятие.

И в самом конце — Порфирий: душа должна уйти обратно

Финальный фрагмент чрезвычайно короток по сравнению с огромным корпусом перед ним.

Но завершение оказывается почти безжалостным.

Душа, если намерена вернуться к тому, что поистине принадлежит ей, должна сложить с себя то, что приобрела от смертной природы. Нужно отделить Ум от чувства, воображения и неразумных состояний. Нужно снять не только видимое телесное одеяние, но и более внутренние одежды.

После сотен страниц о Боге, космосе, даймонах, жертвоприношениях, любви, Провидении, магии и природных соответствиях книга заканчивается не обещанием власти.

Она заканчивается очищением.

Это одна из причин, почему Basel 1532 следует читать именно как книгу, а не как папку с историческими документами.

Почему 1532 год находится в очень интересной точке истории

Фичино уже умер. Его перевод уже много десятилетий существует в печати. Ренессансная идея древнего Гермеса уже сформирована.

Но до окончательного разрушения этой хронологии исторической филологией ещё далеко.

Исаак Казобон в начале XVII века покажет, что язык и философская среда герметических трактатов не позволяют относить их к эпохе Моисея.

В 1532 году читатель находится ещё внутри другой картины.

Для него Гермес действительно может быть свидетелем чрезвычайно древней мудрости. Платонизм может быть продолжением древней теологии. Египет может стоять у истоков философской истины.

Поэтому Basel 1532 — документ не только истории текста. Это документ истории сознания Европы.

Как именно позднее разрушалась и перестраивалась эта картина, смотри в статье «История интерпретаций Гермеса Трисмегиста» .

Чем Basel 1532 не является

Чем ценнее источник, тем важнее не приписывать ему того, чего в нём нет.

Эти уточнения не уменьшают ценность книги. Они, наоборот, позволяют наконец увидеть её настоящую ценность.

Что значит готовить такое издание сегодня

Самый простой путь — взять современный перевод Corpus Hermeticum, добавить «Асклепий», пересказать Ямвлиха и назвать всё это «полным Пимандром».

Но тогда исчезает именно то, ради чего Basel 1532 стоит издавать.

Конкретная ранняя книга имеет собственные чтения, собственные ошибки наборщика, собственные границы текстов, собственную латинскую терминологию и собственную структуру.

Поэтому в TITOV EDITION базельский источник остаётся основой. Он не подменяется современным критическим текстом молча.

При подготовке русского издания «Пимандр» сверяется с греческой и латинской традицией Paris 1554; «Асклепий» — с критическими латинскими свидетелями; Ямвлих и Прокл — с ранней печатной традицией Фичино. Исправление вводится там, где базельский набор действительно разрушает грамматику или смысл, а не просто потому, что более поздний редактор предпочёл другую форму.

В этом и состоит разница между современным пересказом и новым изданием старопечатного источника.

Так почему именно эта книга важна для истории герметизма?

Не потому, что она древнее всех.

Не потому, что в ней скрыта неизвестная восемнадцатая книга Гермеса.

И не потому, что печатник 1532 года обладал каким-то тайным знанием, утраченным современным человечеством.

Она важна потому, что позволяет поймать исторический момент, который обычно исчезает между словами «античный герметизм» и «герметизм Возрождения».

Здесь этот переход можно буквально держать в руках.

Позднеантичный Гермес приходит через латинский голос Фичино. Рядом с ним стоит «Асклепий». Затем Ямвлих переводит разговор к теургии. Прокл вводит даймонов, Провидение, любовь и природные соответствия. Порфирий возвращает всё к душе, которая должна освободиться от приобретённого в нисхождении.

Вот каким герметизм мог выглядеть до того, как современные дисциплины разложили этот мир по отдельным кафедрам и отдельным книжным полкам.

Именно поэтому Basel 1532 — не просто старая книга. Это карта ренессансного сознания.