Рамачарака сразу разделяет два слоя

В седьмом уроке книги «Внутренние учения философий и религий Индии» Рамачарака начинает с важного различения.

Слово «буддизм» может означать две разные вещи.

Это разделение задаёт весь тон главы.

Рамачарака явно симпатизирует не церковному, не обрядовому и не догматическому буддизму.

Его интересует Гаутама как мыслитель, который сделал человеческое страдание отправной точкой философии.

Именно поэтому эту статью лучше читать после материалов о санкхье , Веданте и йоге Патанджали . Тогда становится видно, с чем буддизм у Рамачараки совпадает, а где он идёт своим путём.

Гаутама: принц, который больше не смог не видеть

Рамачарака пересказывает классическую историю Сиддхартхи Гаутамы.

Будущий Будда рождается не как нищий странник, а как княжеский сын.

Его пытаются оградить от болезни, старости, страдания и смерти.

Вокруг него создают пространство удовольствия, роскоши и молодости.

Но это не спасает.

Рано или поздно реальность всё равно входит в закрытую комнату.

Он видит болезнь.

Видит старость.

Видит смерть.

Видит, что удовольствие не даёт окончательного покоя.

А затем уходит искать ответ.

Сначала — у брахманских философов.

Потом — в аскезе.

Но ни доктрина, ни самоистязание не дают окончательного освобождения.

И тогда начинается то, что для Рамачараки особенно важно: медитация, самоисследование и прямой поиск источника страдания.

Буддизм начинается с неприятного признания

У Рамачараки Будда не украшает жизнь.

Он не говорит человеку:

«Всё хорошо, просто измени настроение».

Он начинает с более тяжёлой вещи:

Человек рождается.

Стареет.

Болеет.

Теряет.

Хочет удержать то, что уходит.

Хочет получить то, что не гарантировано.

Боится смерти.

Привязывается к образу себя.

И всё время пытается построить устойчивый дом внутри мира, где всё меняется.

Будда, как его передаёт Рамачарака, смотрит на это без утешительной косметики.

Желание как двигатель сансары

Рамачарака формулирует центральную логику буддийского диагноза так:

источник страдания находится не только во внешнем мире.

Он связан с желанием.

С жаждой опыта.

С голодом существования.

С тем, что автор называет Lust-of-Life — жаждой жизни, стремлением проявляться, хотеть, хватать, удерживать и продолжаться.

Желание здесь не сводится к обычному «мне хочется».

Это более глубокая сила.

Она заставляет форму цепляться за продолжение.

Личность — за историю о себе.

Ум — за объекты.

Человека — за то, что неизбежно уходит.

И поэтому сансара становится не просто «миром».

Она становится механизмом повторения.

Здесь буддизм похож на санкхью и Веданту — но не совпадает с ними

Рамачарака постоянно читает буддизм рядом с другими индийскими системами.

И сходство действительно есть.

Если санкхья говорит:

«не путай наблюдающего с природой»,

а Веданта говорит:

«не принимай множество за окончательную Реальность»,

то буддизм у Рамачараки говорит:

«увидь, как желание и неведение снова запускают колесо страдания».

Нирвана — не простое уничтожение

Одна из главных полемик Рамачараки направлена против западного представления о буддизме как о нигилизме.

Он считает грубой ошибкой мысль, будто нирвана означает обычное уничтожение или провал в ничто.

По его чтению, нирвана — это не исчезновение сознания.

Это прекращение неведения.

Погашение Майи.

Выход из ложной отдельности.

Пробуждение из сансары.

Именно здесь Рамачарака сближает буддизм с более широким индийским философским фоном.

Он утверждает, что Гаутама не отрицал глубинную Реальность, а отказывался спекулировать о ней.

То есть Будда, в его прочтении, не строит богословскую метафизику, потому что считает её непрактичной для человека, который ещё находится в плену страдания.

Почему Будду называли атеистом

Рамачарака объясняет это просто.

Гаутама не признавал Ишвару в том смысле, в каком его признавали некоторые индуистские системы.

Он не строил учение вокруг личного Бога.

Он не делал спасение зависимым от жреческого ритуала.

Он не подчинил своё учение авторитету брахманской ортодоксии.

Поэтому его легко было объявить атеистом.

Но Рамачарака настаивает:

В этом месте особенно видно, что Рамачарака защищает Будду от слишком грубого прочтения.

Он хочет показать: за молчанием Гаутамы о метафизике стоит не материализм, а дисциплина мысли.

Не уходить туда, где ум начинает строить красивые, но бесполезные догадки.

Спор о душе: самая тонкая часть главы

Второе большое обвинение против буддизма — отрицание души.

И здесь Рамачарака снова пытается снять слишком прямолинейное толкование.

Гаутама действительно не принимает идею индивидуальной вечной души в духе санкхьи.

Но это не значит, что он просто объявляет человека пустым механизмом.

Рамачарака объясняет буддийскую позицию через понятие характера.

Личность собирается из желаний, действий, склонностей, привычек, восприятий и последствий.

Она кажется устойчивой.

Но при внимательном рассмотрении оказывается составной.

Как колесница состоит из частей.

Как луковица состоит из слоёв.

Убери слои — и привычное «я» не обнаруживается как отдельная вечная вещь.

Что тогда перевоплощается?

Это естественный вопрос.

Если нет отдельной вечной души, кто проходит через карму и перерождение?

Рамачарака передаёт ответ так: продолжается не неизменная духовная «вещь», а причинная линия характера.

То, что человек думает, делает, желает и закрепляет в себе, не исчезает без следа.

Оно становится причиной следующего звена.

Так же взрослый человек не тождественен буквально ребёнку, которым он был, но между ними существует непрерывность.

Не одна неподвижная сущность.

А поток причинности.

Четыре истины: буддизм как диагноз и лечение

Рамачарака излагает буддийское ядро через четыре истины освобождения.

Здесь буддизм становится особенно практическим.

Не достаточно согласиться с философией.

Нужно перестроить сам механизм желания, мышления, речи, поступка и внимания.

Восьмеричный путь у Рамачараки

Путь выхода Рамачарака передаёт через восемь пунктов.

• правильная вера;
• правильное суждение;
• правильная речь;
• правильная цель;
• правильное действие;
• правильное усилие;
• правильное мышление;
• правильная медитация.

Этот путь не сводится к морализаторству.

Он направлен на то, чтобы ударить по корню — по Авидье, неведению, которое принимает иллюзорное и временное за реальное и постоянное.

Будда против ритуала, жречества и касты

Для Рамачараки Гаутама опасен не потому, что предложил ещё одну доктрину.

Он опасен потому, что вынес путь освобождения из-под монополии жреческой системы.

Будда не строит всё на жертвоприношениях.

Не делает ритуал главным условием освобождения.

Не признаёт касту окончательным духовным мерилом человека.

Не оставляет истину только избранным.

Именно поэтому буддизм в глазах ортодоксальной среды становится «внешним» и подозрительным.

Не потому, что он просто философски радикальнее всех.

А потому, что он подрывает социальную и религиозную власть формы.

Рамачарака спорит не только с критиками буддизма, но и с поздним буддизмом

Одна из самых жёстких частей главы — критика того, как живое учение превращается в церковь.

Рамачарака пишет о поздних формах буддизма резко.

По его мнению, первоначальное учение Гаутамы было простым, философским, этическим и освобождающим.

А затем вокруг него начали нарастать:

• догматы;
• обряды;
• храмы;
• монашеские структуры;
• небеса и ады;
• ритуальная власть;
• церковная интерпретация кармы;
• почитание Будды как божества, хотя исходное учение этого не требовало.

Это типичная для Рамачараки тема.

Он снова противопоставляет живой внутренний импульс и застывшую форму.

Здесь полезно вспомнить главную статью кластера: «Внутренние учения философий и религий Индии» . Вся книга Рамачараки постоянно ищет внутреннюю нить за внешними религиями и школами.

Но его критика тоже принадлежит своей эпохе

Важно читать Рамачараку трезво.

Он пишет как западный эзотерический автор начала XX века.

У него есть своя симпатия к «внутреннему учению» и недоверие к церковной форме.

Поэтому он может быть резким к поздним религиозным традициям.

Местами он упрощает огромные исторические процессы.

Местами противопоставляет «чистого Гаутаму» и «позднюю церковь» слишком прямолинейно.

Но именно эта оптика и делает главу ценной.

Чтобы лучше понимать, кто говорит этим голосом, стоит прочитать: «Кто такой Йог Рамачарака: Уильям Уокер Аткинсон и его индийские книги» .

С чем Рамачарака не согласен в буддизме

При всей симпатии к Гаутаме Рамачарака не становится буддистом.

Он прямо обозначает несколько точек расхождения.

Это принципиально.

Рамачарака принимает у буддизма его удар по желанию, эгоизму, отдельности и внешнему ритуализму.

Но он не принимает буддийскую интонацию как окончательную.

Его собственная философия остаётся более ведантически окрашенной, более метафизической и более оптимистичной.

Почему эта глава важна внутри всей книги

Если читать главу о буддизме отдельно, можно увидеть просто очередной обзор религии.

Но внутри книги она выполняет другую функцию.

Она проверяет все предыдущие темы на прочность.

После санкхьи мы спрашивали:

кто наблюдает природу?

После Веданты:

что реально, если Реальность одна?

После Патанджали:

как управлять умом, который создаёт внутренние волны?

А буддизм добавляет ещё один удар:

Это делает главу одной из самых психологически сильных в книге.

Не потому, что её нужно превращать в современную терапию.

А потому, что она вскрывает механизм, который современный человек знает слишком хорошо.

Хочу ещё.

Хочу иначе.

Хочу удержать.

Хочу вернуть.

Хочу не терять.

Хочу не умирать.

Именно здесь старый текст Рамачараки начинает говорить прямо в наше время.

Самый современный вопрос этой главы

Сегодня желание стало индустрией.

Не только личной слабостью.

На желании построены ленты, реклама, маркетинг, рынок впечатлений, культ продуктивности, романтические ожидания, духовный туризм и бесконечное обещание новой версии себя.

Человеку всё время говорят:

ещё один курс,

ещё один партнёр,

ещё одно путешествие,

ещё одно тело,

ещё один статус,

ещё один духовный опыт —

и станет спокойно.

Будда в чтении Рамачараки отвечает гораздо суше:

Это не призыв к мёртвости.

Это призыв увидеть, кто управляет движением.

Жизнь.

Или голод, который никак не может насытиться.