Материя, мышление и душа: почему XVII век заново разделил человека на тело и разум

XVII век поставил перед философией вопрос, который до сих пор не закрыт: что именно в человеке мыслит? Тело? Душа? Особая мыслящая субстанция? И если мышление не сводится к материи, то каким образом оно вообще может двигать руку, поворачивать голову или заставлять человека встать и уйти?

Во втором томе «Графа Габалиса» эти вопросы превращаются в острый и местами почти абсурдный спор. Жан ле Брюн пытается развести дух и материю настолько далеко, что в итоге уже сама связь между душой и телом становится философской проблемой.

Материя: от формы к протяжённости

В старой аристотелевско-схоластической традиции материя редко мыслится сама по себе. Вещь существует как соединение материи и формы. Чтобы понять тело, недостаточно сказать, сколько места оно занимает. Нужно спросить, что это за вещь, какова её природа, что делает её именно этой вещью.

Новая философия всё чаще стремится упростить картину.

У Декарта материальное тело прежде всего протяжённо. Оно имеет длину, ширину, глубину, положение и может двигаться.

Это очень сильный шаг.

Если сущность материи — протяжённость, то физику можно строить через геометрию, движение и взаимодействие тел.

Но чем яснее становится материя, тем труднее становится другой вопрос: где в такой системе находится мышление?

Мышление как нечто совсем иное

Декарт проводит радикальную границу.

Материя протяжённа.

Мышление — не протяжённо.

Тело занимает место.

Мысль не имеет длины и ширины.

Так возникает знаменитое различение между мыслящей субстанцией и протяжённой субстанцией.

На первый взгляд это удобно.

Материальный мир можно объяснять механически, а мышление не нужно превращать в движение частиц.

Но почти сразу появляется огромная проблема.

Если душа не материальна, как она двигает тело?

Я решаю поднять руку.

Рука поднимается.

Что произошло между решением и движением мышцы?

Если душа принципиально не является материальной, как она может воздействовать на материальное тело?

И наоборот: как удар по телу вызывает боль в сознании?

Это одна из центральных проблем философии Нового времени.

А если душа вообще ничего не двигает?

Один из ответов XVII века был радикальным.

Представим, что мысль и движение тела не причиняют друг друга напрямую.

Когда человек хочет идти, его воля становится лишь поводом, по которому Бог приводит тело в движение.

Когда происходит движение тела, Бог вызывает соответствующее ощущение в душе.

Такой подход позднее связывают с окказионализмом: события в сотворённом мире выступают поводами для божественного действия, но не самостоятельными физическими причинами в полном смысле.

Во втором «Графе Габалисе» эта линия становится особенно важной.

Жан ле Брюн: дух может только мыслить

Жан ле Брюн формулирует принцип жёстко.

Дух способен мыслить и познавать.

Но двигать материю — нет.

Ни человеческая душа, ни ангел, ни демон не способны непосредственно произвести телесное движение.

Если рука двигается, движение должен осуществить Бог.

Если человек слышит звук, телесный процесс и переживание в душе соединяются через установленное соответствие.

Герой даже описывает почти механическую сцену: порох воспламеняется, воздух движется, нервы возбуждаются — а затем Бог производит в душе ощущение звука.

Рассказчик сразу чувствует проблему.

Если принять такую философию всерьёз, душа перестаёт быть физической причиной действий тела.

А затем начинает шататься и идея свободной воли.

Свободен ли человек, если всё движение производит Бог?

Это следующий неудобный шаг.

Ле Брюн утверждает: если только Бог способен начать и продолжить движение, то именно Он оказывается источником телесных действий.

Рассказчик возражает: тогда человек уже не вполне свободен.

Но для Жана ле Брюна это почти не проблема.

Наоборот — чем больше трудностей создаёт философия для веры, тем больше, по его логике, у веры возможностей для победы.

Именно здесь сатирическая машина второго тома начинает работать особенно мощно.

Душа и тело как система сигналов

В одной из бесед Жан ле Брюн предлагает почти театральную модель.

Когда в теле происходит определённое движение, Бог вызывает в душе соответствующую мысль.

Когда душа формирует определённую волю, Бог приводит в действие тело.

Получается, душа и тело как будто не толкают друг друга напрямую, а существуют в согласованной системе знаков.

Воля становится сигналом.

Движение тела — ответом.

Ощущение — ещё одним ответом.

Связь существует, но непосредственного контакта между двумя субстанциями нет.

Почему это было не пустой игрой

Потому что проблема реальна.

Если дух и материя действительно обладают принципиально разной природой, вопрос их взаимодействия неизбежен.

Философы XVII века не играли словами ради удовольствия.

Они пытались понять:

• как мысль связана с мозгом и телом;
• что делает действие свободным;
• является ли душа причиной движения;
• что означает бессмертие души;
• может ли материя сама породить сознание.

Мы просто используем сегодня другой словарь.

Протяжённость и Евхаристия

Проблема материи во втором томе не остаётся чисто физической.

Она входит в богословие.

Если сущность материального тела — занимать определённое пространство, то возникают трудные вопросы о том, как философски описывать традиционные учения, где тело мыслится иначе, чем обычное протяжённое тело.

Жан ле Брюн специально использует картезианский язык протяжённости, чтобы усиливать такие противоречия.

И снова делает странный вывод: если разуму труднее — вера получает больше заслуги.

Так философия материи неожиданно становится частью спора о религии.

А животные мыслят?

Ещё один острый вопрос возникает в шестой беседе.

Если мышление — признак особой нематериальной души, что делать с животными?

Они ведут себя так, будто помнят, выбирают и понимают.

Но если признать их мышление, возникает следующий вопрос: есть ли у них душа того же типа, что у человека?

В книге появляется забавная история с обезьяной, которая играет в шахматы и мстит за полученную обиду.

Жан ле Брюн всё равно настаивает: даже такое поведение нужно объяснять без настоящего мышления животного.

Почему?

Потому что иначе философская система начинает создавать слишком много неудобных вопросов.

И это снова точка, где сатира становится почти современной.

Когда теория начинает защищать себя от фактов

Вот что особенно интересно.

Система создаётся, чтобы объяснять мир.

Но затем появляется наблюдение, которое ей неудобно.

И вместо пересмотра системы возникает желание переописать наблюдение так, чтобы теория осталась невредимой.

Именно этим второй том постоянно испытывает своих персонажей.

Не только «верна ли идея?»

Но и «что человек делает, когда идея сталкивается с чем-то неудобным?»

Продолжить погружение

Коротко

Философия XVII века резко развела два понятия: материю и мышление.

Материя стала всё чаще пониматься через протяжённость и движение.

Мышление — как нечто принципиально непротяжённое.

Это помогло построить новую физику, но создало одну из самых трудных проблем философии: как тело и душа могут взаимодействовать?

А второй том «Графа Габалиса» делает с этой проблемой то, что умеет лучше всего: доводит последовательность рассуждения до точки, где читатель уже не может не спросить, объясняет ли система мир — или постепенно начинает объяснять только саму себя.