ГЕРМЕС ТРИСМЕГИСТ

ПОЙМАНДР

О могуществе и мудрости Бога

ГЕРМЕТИЧЕСКАЯ БИБЛИОТЕКА · ТОМ I

Перевод с латинского текста Марсилио Фичино и редакционная подготовка Михаила Титова

TITOV EDITION · КАЗАНЬ · 2026

Введение к русскому изданию от Михаила Титова

«Желаю познать природу всего сущего и узнать Бога». С этой просьбы начинается встреча Гермеса с Пимандром. В нескольких словах названо стремление, которое держит всю книгу: увидеть происхождение мира и понять собственное место в нём. Вопрос задан без торга и без заранее приготовленного ответа. Человек готов слушать. Перед ним открывается видение, и дальше привычный мир постепенно предстаёт в ином порядке.

«Поймандр» требует от читателя редкого внимания. Его страницы ведут от первозданного света к рождению космоса, от движения небесных кругов к человеческому телу, от власти чувств к свободе Ума. Здесь невозможно надолго остаться сторонним наблюдателем. Разговор о природе всего сущего неизменно возвращается к тому, кто спрашивает: как мы познаём, чему доверяем, что в нас смертно и что способно участвовать в вечном? Гермес ищет знание о мироздании, но по мере движения книги обнаруживает, что познание меняет самого познающего.

Первая встреча с Пимандром особенно важна. Гермес погружён в размышление, телесные чувства стихают, и перед ним возникает божественный Ум. Следом открываются свет, влажная природа, Слово, рождение мира, семь Правителей, человек, его нисхождение и возможность обратного восхождения. Эти образы соединены строгой внутренней последовательностью. Космос не существует отдельно от духовной судьбы человека; человеческая жизнь включена в великий порядок, который можно узнать и которому можно ответить собственным образом жизни.

Четырнадцать трактатов, собранных здесь под именем Гермеса Трисмегиста, развивают этот начальный опыт в разных направлениях. Гермес беседует с Асклепием и Татом, обращается к вопросам Блага и зла, чувственного и умопостигаемого, смерти, действия, рождения и возрождения. Иногда перед нами последовательное рассуждение; иногда — спор наставника и ученика; иной раз речь становится гимном. Повторяющиеся понятия при каждом возвращении получают новый оттенок. Ум, душа, природа, Бог, свет и жизнь образуют не перечень терминов, а живую ткань произведения.

В этой книге есть тема, которую легко упустить за величественными картинами сотворения: ответственность человека перед собственным знанием. Увидеть порядок мира недостаточно, если внутреннее движение по-прежнему подчинено слепому влечению, неведению и рассеянности. Поэтому «Кратер, или Монада», «Ключ» и речь о возрождении продолжают космогонию, начатую Пимандром. Они переводят созерцание в вопрос о том, каким становится человек, прикоснувшийся к истине. Познание здесь связано с обращением всего существа, с дисциплиной внимания, благодарением и умением молчать там, где слово ещё не созрело.

Наше издание позволяет увидеть и другой, чрезвычайно увлекательный пласт — путь самой книги через столетия. Перед трактатами стоят обращения Михаэля Изенгриния, Марсилио Фичино и Фабера Стапуленского. Они показывают, с каким ожиданием европейские гуманисты встречали герметическую мудрость. Для Фичино чтение Гермеса было серьёзным интеллектуальным и духовным событием. Античный собеседник входил в культуру Возрождения не как музейный предмет, а как мыслитель, с которым вновь можно говорить о Боге, душе, уме и достоинстве человека.

Основой русского перевода служит латинская редакция Марсилио Фичино в базельском издании 1532 года. Сопоставление с греческим и латинским свидетелем парижского издания 1554 года помогает видеть особенности передачи отдельных мест. Поэтому читатель встречает не обезличенный пересказ герметической философии, а определённую историческую форму текста — с её выразительным языком, порядком четырнадцати трактатов, предисловиями и текстологическими примечаниями. Двести два примечания в конце тома открывают работу перевода изнутри: показывают значимые чтения, смысловые развилки и связи между свидетельствами.

Примечания необязательно читать прежде основного текста. Сначала стоит пройти речь Гермеса целиком и услышать её собственный ритм. Затем можно возвращаться к трудным местам, сравнивать формулировки, замечать, как одна латинская частица меняет отношение двух понятий или как греческое слово освещает мысль с другой стороны. Такая работа не отнимает у книги тайну. Она делает встречу с ней внимательнее.

Название «Поймандр» здесь сохраняет близость к древнему греческому имени, тогда как в исторических латинских и русских передачах встречаются также формы «Пимандр» и Pymander. Пусть это разнообразие не отвлекает от главного. В центре находится голос Пимандра — божественного Ума, отвечающего на желание Гермеса постичь первоначала. От этой первой беседы раскрываются остальные тринадцать.

Читайте эту книгу без спешки. У некоторых страниц ясность наступает сразу; к другим хочется вернуться спустя время. Следите за тем, кто говорит, кому обращена речь и какой вопрос стоит за очередным образом. Особое внимание уделите переходам: от созерцания к действию, от знания к возрождению, от отдельной души к устроению целого. Именно на этих переходах «Поймандр» обнаруживает свою глубину. Он обращён к читателю, который готов не только узнавать, но и думать вместе с автором.

Михаэль Изенгриний читателю шлёт привет

Быть может, благосклонный читатель, ты недоумеваешь, почему и по какому побуждению мы решили представить тебе эти небольшие сочинения именно теперь, когда и само благочестие, и вместе с ним достойные занятия, едва успев возродиться, вновь почти повсюду начинают подвергаться пренебрежению. Сейчас ты услышишь причину.

Я признаю: наш век достоин сожаления. Но именно поэтому мы сочли своим долгом, насколько это было в наших силах, сохранить для потомства и не дать окончательно погибнуть автору, которого, наконец, после стольких столетий глубокой древности, после времён, куда более неблагосклонных, чем наши, и после странствий через многие чужие языки, удалось вернуть латинскому миру. Долгое время он оставался сокрытым у мужей в высшей степени учёных и вместе с тем благочестивых и словно из рук в руки дошёл до нас из самого Египта.

К этому замыслу нас побудило не только священное почтение к досточтимой древности, но и настойчивые просьбы некоторых людей, желавших, чтобы из-за чрезвычайной редкости этих сочинений был непременно издан сей воистину трижды величайший Гермес. Его необычайная богословская мудрость некогда приводила в изумление египтян и другие народы, а впоследствии — и древних христианских богословов, относившихся к нему с великим почтением.

Прощай, дражайший читатель, и благосклонно прими наш труд, предпринятый ради достойных наук.

Предисловие Марсилио Фичино Флорентийца

к «Пимандру» Гермеса Трисмегиста, к Козимо Медичи, отцу отечества

Во времена, когда родился Моисей, жил знаменитый астролог Атлас — брат Прометея-физика и дед по матери старшего Меркурия. Внуком этого Меркурия был Гермес Трисмегист.

О нём Августин пишет следующее. Хотя Цицерон и Лактанций насчитывают пять Меркуриев, пятым из них был тот, кого египтяне называли Тевтом, то есть Темпунгиной, а греки — Трисмегистом. Рассказывают, что он убил Аргуса, правил египтянами и дал им законы и письменность. Знаки этой письменности он установил в образах животных и деревьев.

Почитание его среди людей было столь велико, что его причислили к богам и воздвигли в его честь множество храмов. Из благоговения его собственное имя не дозволялось произносить в народе без должного почтения. Первый месяц египетского года был назван его именем; основанный им город и поныне называется Ἑρμόπολις — Гермополь, то есть город Меркурия.

Трисмегистом, то есть Трижды Величайшим, его назвали потому, что он был величайшим философом, величайшим жрецом и величайшим царём. У египтян, как пишет Платон, существовал обычай избирать жрецов из числа философов, а царя — из числа жрецов. Поэтому тот, кто прежде превосходил всех философов остротой ума и учёностью, став жрецом, превзошёл других жрецов святостью жизни и почитанием божественного; достигнув же царского достоинства, затмил славу прежних царей мудростью законов и своими деяниями. Так он по праву получил имя Трижды Величайшего.

Он первым среди философов обратился от исследования природы и математических предметов к созерцанию божественного. Первым столь мудро рассуждал о величии Бога, о порядке даймонов и о превращениях душ. Поэтому его и стали считать первым основателем теологии.

За ним последовал Орфей, занявший второе место в древней теологии. В таинства Орфея был посвящён Аглаофем. Аглаофему в богословском знании наследовал Пифагор, за Пифагором последовал Филолай — наставник нашего божественного Платона. Так, в некоем удивительном порядке, сложилась единая школа древней теологии, во всём согласная сама с собой: она начинается с Меркурия и достигает своего завершения в божественном Платоне.

Меркурий написал множество книг о познании божественных вещей. О бессмертный Бог, какие сокровенные тайны содержатся в них, какие удивительные изрекаются оракулы! Нередко он говорит уже не только как философ, но словно как пророк, возвещающий будущее. Он предвидел гибель древней религии, возникновение новой веры, пришествие Христа, будущий суд, воскресение мира, славу блаженных и наказание грешников.

Поэтому Аврелий Августин задавался вопросом, посредством ли знания звёзд или благодаря откровению даймонов Гермес смог предвозвестить столь многое. Лактанций же без колебаний ставил его в один ряд с сивиллами и пророками.

Из многих книг Меркурия особенно божественными считаются две: одна посвящена божественной воле, другая — могуществу и мудрости Бога. Первая носит название «Асклепий», вторая — «Пимандр». «Асклепия» перевёл на латинский язык платоник Апулей; «Пимандр» же до нашего времени сохранялся у греков.

Недавно эту книгу привёз из Македонии в Италию Леонардо Пистойский, учёный и достойный монах, и таким образом она дошла до нас. По твоему настоянию я решил перевести её с греческого языка на латинский и счёл справедливым, счастливый Козимо, посвятить это небольшое сочинение твоему имени. Тому, благодаря чьей щедрости я сам, в изобилии снабжённый книгами, смог посвятить себя изучению греческого языка, подобает принести и первые плоды этих греческих занятий.

И действительно, труд столь мудрого философа, столь благочестивого жреца и столь могущественного царя не следовало посвящать кому-либо, кто сам не превосходил бы прочих благочестием, мудростью и могуществом.

Теперь обратимся к самому сочинению Меркурия.

Книга называется «Пимандр», поскольку из четырёх лиц, участвующих в этих беседах, в первых её частях говорит Пимандр. Меркурий первоначально изложил книгу египетскими письменами, а затем, будучи сведущ и в греческом языке, перевёл её на греческий и таким образом открыл грекам египетские таинства.

Предмет этого сочинения — могущество и мудрость Бога.

Действия Бога двояки. Одно пребывает в самой божественной природе, другое обращено вовне. Первое зачинает первоначальный и вечный мир; второе производит мир иной — временный. О каждом из этих действий и о каждом из двух миров Меркурий рассуждает весьма обстоятельно: что представляет собой могущество Бога, что — Его мудрость; в каком порядке они действуют внутри божественной природы и каким образом проявляются вовне; как соотносятся между собой произведённые ими вещи, в чём они согласны и чем различаются; наконец, каким образом всё сотворённое обращается к своему Творцу.

Порядок книги таков. Она разделена на четырнадцать небольших книг. В первых частях беседует Пимандр, во вторых — Трисмегист, в третьих — Асклепий, четвёртое место занимает Тат.

Меркурий намеревается наставить Асклепия и Тата в познании божественного. Но невозможно учить божественным вещам, прежде самому им не научившись. Человеческими силами невозможно постичь то, что превосходит человеческую природу. Поэтому необходим божественный свет: только при свете солнца можно созерцать само солнце.

Однако свет божественного Ума не изливается в душу, пока она сама, подобно луне, обращённой к солнцу, всецело не обратится к Уму Бога. Но обратиться к Уму она не может, пока сама не станет умом. А умом она становится лишь тогда, когда освобождается от обманов чувств и туманов воображения.

Поэтому наш Меркурий совлекает с себя мрак чувств и воображения и удаляется во святилище Ума. И тотчас в него изливается Пимандр, то есть божественный Ум. Тогда Меркурий созерцает порядок всего сущего — и того, что пребывает в Боге, и того, что исходит от Бога. Наконец, всё открытое ему божественным нуменом он передаёт другим людям.

Таковы название этой книги, её предмет и её порядок.

Ты же, счастливый Козимо, читай её счастливо и живи долго, чтобы вместе с тобой долго жило и наше отечество.

Фабер Стапуленский — читателю

Мы постарались, насколько позволяли наши силы, восстановить это сочинение по повреждённому экземпляру и представить его читателю в исправленном виде. К этому нас побуждали как любовь к Марсилио, которого мы почитаем как отца, так и величие мудрости Меркурия.

Кроме того, ради пользы учащихся мы добавили несколько кратких аргументов. При этом откровенно признаём: каждая из этих книг требует куда более обстоятельного толкования и дарования, значительно превосходящего наши скромные способности.

Будь здоров.

Книга I. Пимандр. Гермеса Трисмегиста

О могуществе и мудрости Бога Перевёл с греческого Марсилио Фичино, флорентиец

Аргумент первого диалога

В первом диалоге Меркурий излагает тайны, сходные с теми, о которых говорит Моисей. Моисей видел тьму над бездною и Дух Господень, носившийся над водами; Меркурий также говорит о страшной тени, распространившейся во влажную природу, которую согревало Слово Господне.

Моисей возвещает, что всё было сотворено могущественным Словом Господа; Меркурий утверждает, что это сияющее Слово, озаряющее всё, рождается от Ума и есть Сын Божий. Ум-Отец и Слово, Сын Ума, не различаются по природе: «Они единосущны», — говорит он. Он созерцает и их единство.

Если же дозволено усматривать в словах древних мужей столь глубокое познание божественных тайн ещё до воплощения Слова, то Меркурий говорит и о Сыне, рождаемом Отцом, и о Духе, дивным образом исходящем от Отца и Сына, когда произносит: «Ум же, Бог, исполненный плодовитости обоих начал, жизнь и свет, вместе со своим Словом породил другой Ум — Творца».

Он видел также, как Ум, по изобилию своей творческой силы обращаясь вовне, по образцу собственного божественного Слова образует всё сущее и каждому существу — в воздухе, в воде и на земле — определяет природу согласно его роду.

Затем появляется человек, сотворённый по образу и подобию Бога. Для него Ум-Творец подчинил весь чувственный мир. Но вскоре человек нисходит из области умопостигаемого к телесному и вожделенному; отсюда возникает начало зол. Наконец, по воле Бога прежняя связь разрешается, и человек вместе с прочими смертными существами оказывается подвластен смерти.

Что иное означает сказанное здесь Богом: «Произрастайте, возрастайте, распространяйте все семена и творения мои», — как не то же, что у Моисея: «Плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю»?

Далее Гермес показывает, каким путём открывается восхождение к Уму; какое заблуждение отвращает нас от него; кому Ум, щедрый податель благ, открывается во всей полноте, а от кого остаётся удалённым. Он показывает также, как, нисходя по определённым ступеням от умной и бессмертной природы, мы приходим к состоянию смертному и тленному — и как затем, восходя по противоположным ступеням, можем вновь возвратиться к первоначальному состоянию очищенного Ума.

Моисей, по божественному установлению, становится вождём еврейского народа, Гермес — египетского. Гермес наставляет своё стадо священным учением: то ведёт его путём деятельной жизни, то, восхваляя Отца всего сущего гимнами и благодарениями, восходит к созерцательной жизни.

Таково содержание «Пимандра».

I. Гермес Трисмегист. Пимандр. О Могуществе И Мудрости Бога

Перевёл с греческого Марсилио Фичино, флорентиец

Когда я размышлял о природе всего сущего и устремлял ум к высшему, а телесные чувства мои уже были как бы усыплены, как случается с теми, кого клонит ко сну от пресыщения пищей или крайнего утомления, мне внезапно показалось, что я вижу некоего мужа безмерной величины. Назвав меня по имени, он спросил: «Чего желаешь ты, о Гермес, услышать и увидеть? Чему хочешь научиться и что постичь?» Я спросил его, кто он. Он ответил: «Я — Пимандр, Ум божественного могущества. Скажи, чего желаешь, и я буду с тобой повсюду». Я сказал: «Желаю познать природу всего сущего и узнать Бога». Тогда он произнёс: «Объими меня своим умом, и я наставлю тебя во всём, чего ты желаешь».

Сказав это, он изменил свой облик, и внезапно всё открылось передо мной. Я увидел беспредельное зрелище: всё обратилось в свет, чрезвычайно сладостный и приятный, созерцание которого исполнило меня дивным наслаждением. Немного спустя снизу поднялась страшная тень и, вращаясь по косой, распространилась во влажную природу, приведённую в невыразимое волнение. Оттуда с великим шумом вырывался дым; из этого шума исходил голос, который я принял за голос света, а из голоса света произошло святое Слово. Это Слово пребывало над влажной природой и согревало её. Тогда из глубины влажной природы вырвался чистый и лёгкий огонь и устремился вверх. Лёгкий воздух, повинуясь духу, занял среднюю область между огнём и водой. Земля же и вода оставались столь смешанными между собой, что поверхность земли нигде не была видна, ибо всё покрывали воды. Затем они были приведены в движение духовным Словом, носившимся над ними и звучавшим вокруг них.

Тогда Пимандр спросил меня: «Понимаешь ли ты, что означает это видение?» Я ответил: «Узнаю». И он сказал: «Тот свет — это Я, Ум, твой Бог, существовавший прежде влажной природы, истекшей из тьмы. Светоносное же порождение Ума есть Слово, Сын Божий». Я спросил: «Что это значит?» Он ответил: «Знай, что то, что в тебе видит и слышит, есть Слово Господа, Ум же есть Бог Отец. Они не отделены друг от друга, ибо их единство есть жизнь». Я возблагодарил его, но Пимандр сказал: «Прежде всего созерцай свет и познай его».

После этих слов я долго просил его вновь явить мне свой образ. Когда он сделал это, я внезапно увидел в своём уме свет, исполненный бесчисленных сил, беспредельный космос и огонь, окружённый великой мощью и ею удерживаемый в устойчивости. Таково было видение, открывшееся мне через слово Пимандра. Когда же я пребывал в изумлении, он вновь обратился ко мне и сказал: «Ты увидел в Уме первообраз, беспредельный в своём могуществе». Тогда я спросил: «Из чего произошли элементы природы?» Пимандр ответил: «Из воли Бога. Она объяла Слово и, узрев прекрасный космос, по его образцу устроила всё остальное посредством собственных элементов и жизненных семян. Ум же, Бог, исполненный плодотворности обоих начал, жизнь и свет, вместе со своим Словом породил другой Ум — Творца, бога огня и духа».

Затем этот Ум создал семь Правителей, кругами своими объемлющих чувственный мир; их устроение именуется Судьбой. После этого Слово Бога соединилось с творческой природой в тех элементах, которые стремились вниз, и пребывало в единстве с Умом-Творцом, ибо было ему единосущно. Нисходящие элементы природы остались лишёнными разума и были словно одной лишь материей. Ум-Творец вместе со Словом объял круги и привёл их в стремительное вращение. Так он обратил своё творение и повелел ему вращаться от начала, не имеющего начала, к концу, не имеющему конца, ибо оно всегда начинает там, где заканчивается.

Вращение кругов, по воле Ума, произвело из низших элементов неразумных живых существ, поскольку разума этим элементам дано не было. Воздух породил летающих существ, вода — плавающих. Земля и вода разделились между собой так, как было угодно Уму. Земля же породила живые существа, которых прежде заключала в себе: четвероногих, пресмыкающихся, диких и домашних животных.

Отец всего, будучи Умом, жизнью и светом, породил человека, подобного Себе, и возрадовался ему как собственному сыну, ибо человек был прекрасен и носил образ своего Отца. Бог, возлюбив собственный образ, предоставил человеку все Свои творения. Человек же, увидев в своём Отце происхождение всех вещей, и сам пожелал творить. Поэтому он оставил созерцание Отца и низошёл в сферу рождения. Обладая властью над всем, он увидел творения семи Правителей. Каждый из них, радуясь человеческому Уму, сделал человека причастным своему собственному чину. Познав их сущность, человек увидел и собственную природу и пожелал проникнуть за окружность кругов, рассечь её и постичь силу того Правителя, который властвует над огнём.

Обладая властью над смертными и неразумными существами мира, человек прошёл сквозь гармонию, проник за пределы кругов, преодолев их силу, и явил нисходящей природе прекрасный образ Бога. Увидев этот образ, обладавший дивной красотой и заключавший в себе силы семи Правителей и образ самого Бога, природа улыбнулась ему с великой любовью, ибо в воде увидела отражение человеческой красоты, а на земле — её тень. Человек же увидел в воде подобный себе образ, полюбил его и пожелал соединиться с ним. Воля тотчас осуществилась и породила форму, лишённую разума. Природа, с любовью обняв того, к кому была устремлена, всецело переплелась с ним и смешалась с ним.

Поэтому из всех земных живых существ один лишь человек обладает двойственной природой: он смертен вследствие тела, но бессмертен благодаря сущностному человеку. Будучи бессмертным, он обладает властью над всем, тогда как прочие смертные существа подчинены Судьбе. Так человек стоял выше гармонии, но, низойдя в неё, оказался в её власти и сделался её рабом. Он получил плодотворность обоих полов от Того, Кто является источником обоих начал, и бодрствование — от Того, Кто Сам всегда бодрствует; однако теперь оказался удерживаем и подчинён Его владычеству.

Тогда я сказал: «Ты сам — Ум, наставляющий меня». Пимандр ответил: «В этом и состоит тайна, до нынешнего дня сокрытая от человеческого рода. Ибо природа, соединившись с человеком, произвела чудо, превосходящее всякое изумление. Человек уже заключал в себе гармонию семи Правителей, происходившую от Отца, от огня и духа. Но природа не остановилась на этом и тотчас породила семь человек соответственно природам семи Правителей; каждый из них был причастен и мужскому, и женскому началу и обладал возвышенной природой».

Тогда я сказал: «О Пимандр, во мне разгорелось ещё более сильное желание услышать остальное. Не оставляй меня здесь, прошу тебя». Он ответил: «Молчи, молчи. Я ещё не окончил первую речь». Я умолк, и Пимандр продолжил: «Рождение этих семи произошло следующим образом. Женским началом были воздух и вода, способные к соединению. От огня природа получила зрелость, от эфира — дух, и таким образом образовала тела человеческого облика. Сам же человек произошёл из жизни и света как душа и Ум: жизнь дала ему душу, свет — Ум. Так все части чувственного мира продолжали своё течение вплоть до завершения круга начал и родов.

Теперь выслушай то, что ты так желал узнать. Когда круг всего завершился, по воле Бога узел был развязан. Все одушевлённые существа, прежде соединявшие в себе оба пола, вместе с человеком были разделены: мужские стали существовать отдельно, и женские — отдельно. Тогда Бог возгласил святым Словом: „Плодитесь и возрастайте, распространяйте все семена и творения Мои. Вы же, кому дана доля Ума, познайте свой род и созерцайте свою бессмертную природу. Знайте, что любовь к телу есть причина смерти. Познавайте природу всего сущего“.

После этих слов Провидение посредством Судьбы установило гармонию, смешало сочетания и рождения, и всё стало распространяться согласно собственному роду. Тот, кто познал самого себя, достиг блага, которое выше сущности. Тот же, кто, заблуждаясь в своей любви, привязался к телу, блуждает во тьме смерти и посредством чувств воспринимает зло».

Тогда я спросил: «В чём же столь тяжко согрешили пребывающие в неведении, что лишаются бессмертия?» Пимандр ответил: «Мне кажется, о Меркурий, ты недостаточно понял услышанное». Я сказал: «Я и сам признался, что ещё не всё понимаю; однако сказанное помню». Он ответил: «Радуюсь, если ты сохранил это в памяти». Тогда я спросил: «Почему же достойны смерти те, кто пребывает в смерти?» Пимандр сказал: «Потому что телу предшествовала мрачная тень; из неё возникла влажная природа, из влажной природы образовалось тело чувственного мира, а из тела происходит смерть. Помнишь ли ты это, Меркурий? Помнишь ли и то, почему познавший самого себя становится богом, как возвестило Слово Бога?» Я ответил: «Потому что Отец всего есть жизнь и свет и от Него рождён человек». Пимандр сказал: «Верно говоришь. Бог есть свет и жизнь, Отец, от Которого рождён человек. Поэтому, если ты познаешь, что сам происходишь из жизни и света, ты вновь взойдёшь к жизни и свету».

Я спросил его: «Скажи мне ещё, о Ум: каким образом я могу взойти к жизни?» Он ответил: «Сам Бог, Ум, повелел человеку, причастному Уму, познать самого себя». Я спросил: «Значит, не все люди обладают Умом?» Пимандр сказал: «Верно говоришь, Меркурий. Я, Ум, пребываю с теми, кто добр, благочестив, чист, набожен и свят. Моё присутствие становится для них помощью: они тотчас начинают познавать всё и обретают благосклонность Отца. Поэтому они воздают Ему благодарение, благословляют Его и восхваляют священными гимнами. Они предоставляют тело присущей ему смерти и отвергают приманки чувств, ясно понимая, что чувственные обольщения несут смерть.

Более того, Я, Ум, исполняю для них служение привратника и не позволяю козням тела достигнуть своей цели. Я запираю входы, через которые обычно проникают постыдные наслаждения, и угашаю пламя вожделений. Но от людей невежественных, дурных, ленивых, завистливых, неправедных, человекоубийц и нечестивцев Я пребываю далеко и оставляю их карающему даймону. Он поражает чувства огненным остриём и ещё сильнее побуждает человека к преступлениям, чтобы тот, обременившись ещё большей виной, подвергся более суровому наказанию. Без отдыха он разжигает ненасытные страсти человека, борется с ним во тьме, испытывает согрешающего и всё более усиливает огонь его мучений».

Я сказал: «Ты подробно изложил мне всё, о чём я просил, о Ум. Теперь скажи: что происходит после восхождения?» Пимандр ответил: «Прежде всего, при разложении вещественного тела оно подвергается изменению. Облик, который оно прежде имело, исчезает, утратив способность восприниматься чувствами. Бездействующий нравственный склад передаётся даймону. Телесные чувства, став частями души, возвращаются к своим источникам, чтобы впоследствии вновь обратиться к свойственным им действиям. Силы гнева и вожделения возвращаются в неразумную природу. Так оставшаяся душа через гармонию восходит к высшему.

Первой зоне она отдаёт силу возрастания и убывания; второй — измышление зол и уже бессильное коварство; третьей — обман вожделения, лишённый действия; четвёртой — властолюбие и ненасытное честолюбие; пятой — нечестивую надменность и безрассудную дерзость; шестой — дурное стремление к богатству, утратившее свою силу; седьмой — укоренившуюся ложь. Тогда душа, освободившись от движений гармонии, возвращается к желанной природе и обретает собственную силу. Вместе с пребывающими там она восхваляет Отца. Они принимают её в сонм Властей; став и сама одной из Властей, она наслаждается Богом.

И в этом состоит высшее благо тех, кому выпал удел познания: стать богом. Что же остаётся тебе после этого, если не принять на себя заботу о тех, кто достоин наставления, чтобы благодаря дару, полученному тобою от Бога, человеческий род мог обрести божественное спасение?»

Сказав это, Пимандр возвратился в сонм божественных Властей. Я же, благословляя Отца всего и воздавая Ему благодарение, поднялся, укреплённый Пимандром, наставленный в устройстве природы и удостоенный яснейшего созерцания. С тех пор я начал возвещать людям красоту благочестия и знания: «О люди, земнородные мужи, предавшие себя пьянству, сну и неведению! Пробудитесь к трезвой жизни. Оставьте неумеренность, вы, погружённые в неразумный сон».

Услышав меня, они единодушно собрались вокруг. Тогда я продолжил: «Почему, о земнородные мужи, вы стремительно несётесь навстречу смерти, когда вам дана возможность обрести бессмертие? Обратитесь к самим себе, вы, заблудшие и погружённые во мрак неведения. Отступите от мрачного света. Приобщитесь бессмертию. Бегите тления». Некоторые смеялись надо мной и уходили, устремляясь по пути смерти. Другие же падали к моим ногам и просили наставить их.

Я поднял их и стал их проводником. Я показывал им путь к спасению и вкладывал в их слух слова мудрости. Так они избавлялись от бурь, в которых прежде пребывали. Когда наступал вечер и солнечные лучи склонялись к закату, я призывал их воздать благодарение Богу. Воздав благодарение, каждый уходил к своему ложу.

Я же запечатлел благодеяние Пимандра во внутренних покоях своей души и, получив всё, чего желал, пребывал в радости. Ибо сон тела стал для меня бодрствованием души, смежение глаз — истинным созерцанием, молчание — плодотворным зачатием блага, а произнесённое слово — рождением всех благ. Всё это произошло со мной потому, что я воспринял от Ума, то есть от Пимандра, Слово божественного могущества. И потому, вдохновлённый божественным духом, я стал причастен истине.

Отныне всеми силами души я воздаю благодарение Богу Отцу.

Свят Бог, Отец всего. Свят Бог, чья воля совершается Его собственными силами. Свят Бог, открывающий Себя тем, кто принадлежит Ему. Свят Ты, Словом установивший всё сущее. Свят Ты, Чьим образом является вся природа. Свят Ты, Которого сама природа никогда не образовывала. Свят Ты, превосходящий всякую власть. Свят Ты, превосходящий всякое величие. Свят Ты, превосходящий всякую хвалу.

Прими святые словесные жертвы, восходящие к Тебе из души и сердца, всецело Тебе преданных, о Неизречённый, Кого может возвестить лишь молчание тех, кто освободился от заблуждений, противных истинному знанию. Благоволи укрепить меня и соделать причастными этой благодати тех, кто пребывает в неведении: по человеческому роду они братья мне, а Тебе — сыновья. Я верен Тебе и свидетельствую о Тебе; я восхожу к жизни и свету.

Ты — Отец, достойный почитания. И человек Твой желает быть причастным Твоей святости, ибо Ты Сам даровал ему власть над всем.

Аргумент второго диалога

Во втором трактате говорится о том, что Бог постижим разумом одному лишь человеку. Исходя из центра, полюса, места и форм вещей, Гермес восходит к познанию самого Бога — Того, вокруг Кого, в Ком и от Кого движется всё сущее; Бога неподвижного и неизменного, вечно и непрестанно пребывающего тождественным Самому Себе.

Далее утверждается, что в мире ничто не может быть пустым и что даже то, что представляется пустотой, подражает высшей полноте ещё более обильной полнотой.

Затем, отвечая Асклепию, Гермес показывает, что легче сказать, чем Бог не является, нежели определить, что Он есть. Однако Бог есть абсолютное благо, и Его дело — всё порождать. Если понимать это как внутреннее порождение, совершающееся в самой природе Бога, то такое учение ведёт к благочестию и почитанию божественного.

Утверждая, что имя Блага принадлежит одному лишь Богу, Гермес согласуется с евангельским изречением: «Почему ты называешь Меня благим? Никто не благ, кроме одного Бога».

То же, что далее говорится о тяжкой участи умирающих бездетными, следует понимать прикровенно. Речь идёт не о телесном рождении, но о плодах души. Детьми и потомством души следует считать порождения добродетели, а под её мужским началом — мудрость, предназначенную для созерцания Бога и божественных сил.

На это Гермес ясно указывает словами: «Наказание же таково: бесплодная душа по приговору переселяется в такое тело, которому не присуща ни мужская, ни женская природа». Смысл этих слов таков: в таком состоянии душа уже не совершает благих дел и не воспринимает никакого блага.

Поэтому следует всеми силами избегать бесплодия души и порождать такое потомство, которое некогда приведёт её к блаженству. И насколько это возможно, надлежит подражать плодородию Отца, непрестанно порождающего всё сущее, — плодородием собственного ума.

II. К Асклепию. Всеобщая речь

Восстановленное начало. Сверено с греческим изданием Густава Партэя (Берлин, 1854), §§ 1–4; отсутствует в Basel 1532 и греческом издании Paris 1554. Граница восстановления отмечена ниже.

ГЕРМЕС. Всё, что движется, о Асклепий, не должно ли двигаться в чём-либо и быть движимо чем-либо?

АСКЛЕПИЙ. Несомненно.

ГЕРМЕС. Необходимо ли, чтобы то, в чём совершается движение, было больше того, что движется?

АСКЛЕПИЙ. Необходимо.

ГЕРМЕС. Следовательно, то, что приводит в движение, сильнее того, что приводится в движение?

АСКЛЕПИЙ. Сильнее.

ГЕРМЕС. А то, в чём совершается движение, не должно ли иметь природу, противоположную природе движущегося?

АСКЛЕПИЙ. Безусловно.

ГЕРМЕС. Итак, этот космос велик, и нет тела больше него?

АСКЛЕПИЙ. Согласен.

ГЕРМЕС. И он плотен, поскольку наполнен множеством великих тел — вернее, всеми существующими телами?

АСКЛЕПИЙ. Именно так.

ГЕРМЕС. Космос есть тело?

АСКЛЕПИЙ. Тело.

ГЕРМЕС. И он движется?

АСКЛЕПИЙ. Несомненно.

ГЕРМЕС. Каким же должно быть место, в котором он движется, и какова должна быть его природа? Не должно ли оно быть гораздо больше самого космоса, чтобы вмещать его непрерывное движение и чтобы космос, стеснённый недостатком пространства, не был вынужден остановиться?

АСКЛЕПИЙ. Оно должно быть неизмеримо великим, о Трисмегист.

ГЕРМЕС. Какова же его природа? Не должна ли она быть противоположной природе космоса, о Асклепий? А противоположность телесному есть бестелесное.

АСКЛЕПИЙ. Согласен.

ГЕРМЕС. Следовательно, место бестелесно. Бестелесное же есть либо божественное, либо Бог.

[Здесь начинается текст, сохранившийся в ранней печатной традиции]

Под божественным я понимаю здесь не то, что рождено, а нерождённое. Поэтому, если оно божественно, оно есть сущность; если же оно есть Бог, то пребывает выше сущности.

Умопостигаемым же оно является следующим образом. Первый Бог умопостигаем не для Самого Себя, но для нас. Ибо умопостигаемое становится предметом мысли для того, кто мыслит. Бог же никоим образом не является умопостигаемым для Самого Себя, поскольку Он не есть нечто отличное от того, что мыслит, и потому не мыслит Себя как иное. Для нас же Он отличен, и потому нами мыслится.

Если место умопостигаемо, то оно умопостигаемо не как Бог. Если же оно постигается как Бог, то уже не как место, но как особое действие.

Всё, что движется, движется не в том, что само движется, но в чём-либо устойчивом. И то, что приводит в движение, само пребывает неподвижным, ибо невозможно, чтобы оно колебалось вместе с движимым.

АСКЛЕПИЙ. Каким же образом, Трисмегист, то, что находится в мире, изменяется вместе с тем, что движется? Ведь ты говорил, что блуждающие сферы движутся сферой неподвижных звёзд.

ТРИСМЕГИСТ. Это не просто движение, о Асклепий, но противодействие. Они движутся не в одном и том же направлении, но навстречу друг другу. Такое противостояние посредством встречного движения сохраняет устойчивость, ибо ответное движение становится как бы опорой покоя.

Поэтому блуждающие сферы, движущиеся в противоположных направлениях и взаимно подчинённые друг другу, вследствие встречного противодействия вращаются вокруг этого противостояния благодаря тому, что само пребывает неподвижным. Иначе быть не может.

Посмотри хотя бы на Медведиц, которые, как тебе известно, никогда не восходят и не заходят, но вечно обращаются вокруг одного и того же места. Считаешь ли ты, что они движутся или, скорее, покоятся?

АСКЛЕПИЙ. Движутся, о Трисмегист.

ТРИСМЕГИСТ. Каким же движением, Асклепий?

АСКЛЕПИЙ. Движением, которое вечно совершается вокруг одного и того же.

ТРИСМЕГИСТ. Но круговращение и есть движение, совершающееся в одном и том же месте и вокруг одного и того же, удерживаемое покоем. Ибо то, что находится выше, препятствует движению удалиться от одного и того же места; а удерживаемое этим препятствием продолжает обращаться вокруг одного и того же. Так противоположное движение сохраняет прочность и непрерывность благодаря самому противостоянию.

Я приведу тебе наглядный пример из жизни земных существ. Когда человек плывёт против течения, встречное движение его рук и ног позволяет ему удерживаться на месте и не быть унесённым водой.

АСКЛЕПИЙ. Ты привёл ясный пример, Трисмегист.

ТРИСМЕГИСТ. Итак, всё движущееся движется в покое и благодаря покою.

Следовательно, движение всякого живого существа, состоящего из материи, происходит не от чего-либо находящегося вне мира, а изнутри наружу — либо от души, либо от духа, либо от иной бестелесной причины. Ибо тело само по себе не приводит в движение одушевлённое тело, как не приводит оно в движение и вообще никакого тела, даже неодушевлённого.

АСКЛЕПИЙ. На каком основании ты это утверждаешь, о Трисмегист?

ТРИСМЕГИСТ. Поленья, камни и всё прочее неодушевлённое приводятся в движение не телом как таковым, о Асклепий. То, что внутри одушевлённого тела приводит его в движение, само, разумеется, не есть то тело, посредством которого движутся оба — и тело несущего, и тело несомого.

Вот почему и спящий человек остаётся одушевлённым: ведь и тогда в нём продолжается движение. Разве ты не видишь, что душа особенно обременяется тогда, когда одна поддерживает сразу два тела? Отсюда ясно, что всё движущееся движется в чём-либо и приводится в движение чем-либо неподвижным.

АСКЛЕПИЙ. Значит, изменяющееся должно изменяться в чём-либо, о Трисмегист.

ТРИСМЕГИСТ. Верно говоришь, Асклепий. Среди всего сущего нет ничего пустого. Пустым можно назвать лишь то, чего вовсе нет и что лишено бытия. Ибо невозможно найти нечто существующее, которое было бы совершенно пустым.

АСКЛЕПИЙ. Но разве не бывают, Трисмегист, пустые вещи — например, пустая бочка, пустой колодец и многое подобное?

ТРИСМЕГИСТ. Увы, как далеко ты отклоняешься от истины, о Асклепий. Самые вместительные и наиболее наполненные вещи ты называешь пустыми.

АСКЛЕПИЙ. Как же это понимать, о Трисмегист?

ТРИСМЕГИСТ. Воздух есть тело. Это тело проникает во всё остальное и, распространяясь, всё наполняет. При этом такое тело не состоит из плотных телесных частей. Поэтому всё, что ты называешь пустым, в действительности наполнено воздухом. Такие вещи правильнее называть полыми, а не пустыми, ибо они существуют и наполнены воздушным духом.

АСКЛЕПИЙ. Довод этот неодолим и несомненен, Трисмегист. Воздух есть тело; оно проникает во всё и, разливаясь, всё наполняет. Как же назовём мы то место, в котором движется всё?

ТРИСМЕГИСТ. Бестелесным, о Асклепий.

АСКЛЕПИЙ. Что же такое бестелесное?

ТРИСМЕГИСТ. Ум и разум, объемлющие сами себя, свободные от всякой телесной тяжести, чуждые заблуждению, бесстрастные и неосязаемые, пребывающие сами в себе, очищающие и сохраняющие всё. Их лучи — благо, истина, первоначальный свет и первообраз душ.

АСКЛЕПИЙ. Что же есть Бог?

ТРИСМЕГИСТ. Он не есть ничто из перечисленного, но является причиной существования всего. Он присутствует во всём и в каждой отдельной вещи и ничему не позволяет оставаться вне бытия.

Всё возникает из того, что есть; из ничего же ничто не возникает. Ибо то, чего вовсе нет, не обладает природой, посредством которой могло бы возникнуть; напротив, самой своей природой оно исключает возможность возникновения. То же, что есть, не обладает природой, по которой могло бы когда-либо совершенно перестать быть.

АСКЛЕПИЙ. Что же, следовательно, ты называешь Богом?

ТРИСМЕГИСТ. Бог не есть Ум, но причина того, что Ум существует. Он не есть дух, но причина существования духа. Он не есть свет, но причина того, что свет существует.

Поэтому Бога следует почитать двумя именами, которые принадлежат одному лишь Ему и совершенно не подобают никому другому. Ибо среди тех, кого, кроме Него, называют богами, даймонами или людьми, никто не может быть благим в том же смысле. Только Бог есть благо, и Он не есть ничто иное, кроме самого блага.

Всё прочее далеко отстоит от природы блага. Ни тело, ни душа не обладают таким вместилищем, которое могло бы вместить благо во всей его полноте. Ибо величие благости соразмерно бытию всего сущего — телесного и бестелесного, чувственного и умопостигаемого.

Вот что есть благо; вот что есть Бог.

Берегись поэтому когда-либо утверждать, что благо есть нечто иное, кроме Бога, ибо это было бы нечестивым заблуждением. Но не говори также, что Бог есть нечто иное, кроме единого Блага, ибо тем самым впадёшь в то же заблуждение.

Словом «благо» пользуются все, однако не все понимают, что оно означает. Поэтому и Бога познают не все: по неведению люди называют благими и некоторых богов, и некоторых людей, хотя те ни благими быть, ни благими стать не могут.

Прочие боги бессмертны и почитаются именем богов; Бог же есть благо не вследствие почитания, но по самой Своей природе. Ибо природа Бога едина — само благо. Оба эти имени обозначают одно и то же начало, из которого происходят все роды вещей.

Благой всё дарует и ничего не принимает. Бог дарует всё и ничего не желает. Поэтому Бог есть благо, и благо есть Бог.

Другое имя Бога — Отец, поскольку Он всё рождает, ибо дело отца — рождать. Поэтому мудрые считают рождение детей одним из самых высоких и благочестивых дел человеческой жизни. Величайшим же несчастьем и нечестием считается для человека уйти из жизни, не оставив детей; и после смерти, как говорится, такой человек несёт наказание от даймонов.

Наказание состоит в том, что бесплодная душа по приговору переселяется в тело, которому не присуща ни мужская, ни женская природа и которое пребывает в особом отношении к Солнцу.

Поэтому, о Асклепий, не вступай в близкое общение с человеком, не породившим детей; лучше пожалей его несчастье, зная, какая участь ожидает его после смерти.

Таковы, о Асклепий, те предварительные положения, из которых складывается первое познание природы всего сущего.

Аргумент третьего диалога

Третья речь, в свою очередь, напоминает, что всё в своём порядке возникло из бесформенного лона материи, озарённого формами, словно священными сияниями, и что блаженные небесные умы исполняют дело, порученное им высочайшим Отцом.

Человек же рождён для двойного служения: во-первых, для созерцания вечных вещей и суждения о добре и зле; во-вторых, для управления человеческими делами — как посредством различных изобретений искусств, так и посредством благоразумия.

Материал же для созерцания и для вознесения себя к божественному в изобилии доставляют ему небо, земля, травы, растения, всё согласие мира и прекраснейший порядок всего сущего. Ибо природа есть как бы единая книга, исполненная божественности, и зеркало божественных вещей.

Священная речь. III

Слава всего — Бог, божественное и божественная природа. Начало всего — Бог, Ум, природа, материя и мудрость, являющая всё; начало, божественность, действие, Необходимость, конец и обновление.

Ибо была беспредельная тень в бездне; кроме того, в хаосе силою божественной пребывали вода и тонкий интеллектуальный дух. Но воссиял священный свет; под песком из влажной природы возникли элементы, и все боги стали разделять семенную природу.

Когда же всё ещё пребывало неразличённым и неупорядоченным, лёгкое поднялось в высшую область, а тяжёлое осело под влажным песком. После того как вещи были разделены и приведены в равновесие огненным духом, воссияло небо в семи кругах. Боги явились в образах звёзд вместе со своими знаками, и звёзды были исчислены сообразно богам, обитающим в них. Больший же круг своим движением согласовался с воздушным кругом, будучи движим божественным духом. И каждый из богов исполнил порученное ему дело согласно присущей ему силе.

Тогда были рождены живые существа: четвероногие, пресмыкающиеся, водные и летающие. Также всякий посев, произрастающий из семени, всякая трава, злак и зародыши цветов заключали в себе семя возрождения.

Род человеческий был предназначен для познания божественных дел и свидетельства природы, для властвования над всем, что находится под небом, для различения благ, для продолжения рода и умножения потомства. Всякая же душа, облечённая покровом плоти, предназначена для созерцания движения небесных богов, дел Бога и движений природы, для распознания знамений благ и познания божественной власти.

Некоторая доля дана ей также для суждения о благе и зле и для изобретения разнообразных благих искусств. Однако жить и приобретать мудрость она начинает сообразно доле и жребию круговращения движущихся богов.

Кроме того, всякой душе надлежит некогда разрешиться; на земле же останутся великие памятники искусств. При обновлении времён они померкнут, после чего последует новое рождение одушевлённой плоти.

Когда же истощатся семена плодов и произведения природы и искусства, старое вновь омолодится по необходимости — через обновление богов и течение исчисленного круга природы.

Ибо божественно само всеобщее согласие мира, когда природа вновь расцветает: ведь и в самой божественности пребывает природа.

Аргумент четвёртого диалога

Четвёртый трактат побуждает нас стяжать мудрость, которая есть широко открытый кратер божественного Ума. Всякая душа, погрузившись в него и став причастницей познания, обращается к созерцанию Ума.

Но чтобы вознестись к нему, душе надлежит превзойти сами небеса, перейти за круг звёзд и их движений и оставить далеко внизу хоры блаженных. Тогда она устремляется к одному только Богу — непревзойдённому и бесконечному благу, не имеющему предела. Созерцая Его, она презирает все тела и саму жизнь, которой мы здесь пользуемся, и считает её бедствием, будучи всецело устремлена к одному лишь бестелесному благу.

Однако никто не может погрузиться в божественный кратер, если не возненавидел своего тела, если не возлюбил вместо себя самого Бога, если, пренебрегая смертным, не прилепился к одним лишь божественным вещам, не пребывает при них, не размышляет только о них и не воспламеняется ими.

Наконец, через аналогию единства и чисел трактат возводит нас к созерцанию истинной монады и истинных чисел природы.

Кратер, или Монада. IV

Создатель устроил всю вселенную словом, а не руками. Поэтому мысли о Нём как о едином Боге, всегда присутствующем, всё совершающем и Своею волею всё устрояющем. Ибо вселенная есть Его тело — неосязаемое, невидимое, неизмеримое, непротяжённое и не подобное ничему иному. Ни огонь, ни вода, ни воздух, ни даже дух не суть Он Сам, но всё это зависит от Него. Благо же таково, что подобает одному лишь Ему.

Землю Он также пожелал украсить неким украшением божественного тела. Поэтому ниспослал человека — смертное живое существо, происходящее от живого существа бессмертного. Мир превосходит прочих живых существ непрерывностью своей жизни, человек же превосходит мир разумом и Умом. Человек был создан созерцателем божественного творения и, дивясь ему, познал его Создателя.

Речь, о Тат, Бог уделил каждому человеку, но Ум — не каждому; и не потому, что кому-либо позавидовал, ибо зависть не исходит от Него, но пребывает здесь, среди душ людей, лишённых Ума.

ТАТ. Почему же, отец, Бог не сообщил Ума всем?

ТРИСМЕГИСТ. Потому что пожелал, о сын, предложить его посреди всех словно награду в состязании душ.

ТАТ. Где же Он поместил его?

ТРИСМЕГИСТ. Наполнив им широко открытый кратер, Он послал вестника и повелел возвестить человеческим душам следующее: «Пусть погрузится в этот кратер всякая душа, которая может, которая верит, что кратер возвратит её к Тому, Кто его послал, и которая знает, ради чего она родилась».

Итак, все, кто услышал это возвещение и погрузился в Ум, сделались причастниками познания и, приняв Ум, стали совершенными людьми. Те же, кто пренебрёг возвещением, остались причастными речи, но лишёнными Ума, не зная ни ради чего, ни от кого они были рождены.

Чувства их подобны чувствам неразумных животных. Охваченные гневом и вожделением, они нисколько не дивятся тому, что достойно созерцания; порабощённые телесными наслаждениями и желаниями, они полагают, что человек ради них и родился.

Но те, кто укреплён даром Бога, о Тат, если судить по их делам, среди смертных являются бессмертными. Своим умопостижением они объемлют всё, что находится на земле, в высоте небес и, если существует что-либо выше неба, также и это. До такой степени они возносятся, что созерцают само Благо. И когда истинно узревают его, то жизнь, которой мы здесь живём, считают некоторым бедствием. Презрев всё телесное и бестелесное, они устремляются к одному лишь Благу.

Таково, о Тат, знание Ума: созерцание божественного и познание Бога; кратер же этот божественен.

ТАТ. И я, отец, желаю омыться в этом кратере.

ТРИСМЕГИСТ. Если прежде, о сын, ты не возненавидишь своего тела, то не сможешь возлюбить самого себя. Если же возлюбишь самого себя, то достигнешь Ума; а достигнув Ума, достигнешь и знания.

ТАТ. Каким образом ты это утверждаешь, отец?

ТРИСМЕГИСТ. Невозможно, о сын, одновременно устремляться к обоим — к смертному и к божественному. Ибо всё сущее делится на два рода: телесное и бестелесное; одно называется смертным, другое — божественным. Избрание одного влечёт отказ от другого, и всякий раз, когда ослабевает попечение об одном, усиливается действие другого.

Поэтому избрание лучшего приносит честь избирающему: оно не только делает избравшего богом, но и обнаруживает перед другими его благочестие по отношению к Богу. Избрание же худшего губит человека. Перед Богом избравшие худшее грешат лишь тем, что бесцельно блуждают по миру, увлекаемые телесными наслаждениями, — подобно шествиям, которые, проходя посреди толпы, сами ничего не совершают, но мешают другим.

Итак, поскольку это так, о Тат, божественное должно предшествовать, а человеческое — следовать за ним. Бог непричастен вине; причина зол находится в нас самих, поскольку мы предпочитаем зло благу.

Видишь, сын, что нам надлежит превзойти небесные тела, хоры даймонов, круг звёзд и их движения, чтобы устремиться к одному лишь Богу. Ибо Благо непревзойдённо, бесконечно и не имеет предела. Само по себе оно никогда не имеет начала; для нашего же познания начало у него есть. Однако это начало относится не к самому Благу, но к нашему познанию его.

Итак, ухватимся за это начало, ибо, познав его, мы весьма быстро пройдём через всё. Но трудно, оставляя привычное и находящееся перед глазами, обратиться к высшему и лучшему. То, что доступно зрению, слишком сильно нас привлекает; сокрытое же вызывает недоверие.

Всё явно видимое есть зло; Благо же сокрыто от тех, кто прилепляется к явному. Оно не имеет никакого образа и никакого облика, а потому подобно лишь самому себе и неподобно всему прочему. Ибо бестелесное не может явиться телу.

Таково различие подобного и неподобного: неподобное вторично по отношению к подобному.

Монада, то есть единица, есть первоначало, корень и происхождение всего; без первоначала ничто не существует. Само первоначало ни от чего не зависит, кроме самого себя. Начало же есть начало не самого начала, но чего-либо иного.

Поэтому монада, будучи первоначалом, содержит в себе всякое число, сама ничем не содержащаяся. Она порождает всякое число, сама же никоим образом не порождена.

Всё рождённое несовершенно, делимо, способно возрастать и убывать. С совершенным же ничего подобного не происходит. То, что возрастает, возрастает силой монады; погибает же по собственной немощи, когда уже не способно более воспринять монаду.

Пусть это будет для тебя, о Тат, насколько возможно, начертанным образом Бога. Если ты внимательно рассмотришь его и внутренними очами вполне познаешь, то, поверь мне, сын, обретёшь путь восхождения к высшему. Более того, сам этот образ поведёт тебя.

Ибо созерцание обладает несомненной силой: оно овладевает теми, кто пылает желанием созерцать, и влечёт их к себе, подобно тому как камень, называемый магнитом, притягивает железо.

Аргумент пятого диалога

В пятом трактате Гермес учит, что Бог равно сокрыт и вместе с тем сияет через каждую частицу мира; что все вещи, являющиеся нам, суть Его образы, так что дивный и прекраснейший порядок всего сущего ясно возвещает их Устроителя.

Отдельные вещи, заключённые в определённые им пределы, свидетельствуют о Владыке и Творце, Которому повинуется и покоряется Солнце — царь и глава звёзд, Которого оно боится и почитает. И, кратко говоря, всё устроение мира возвещает своего Создателя.

Затем Гермес ещё определённее говорит о внутреннем божественном порождении: сущность Бога состоит в том, чтобы всё зачинать и всё творить, так что Богу невозможно существовать, не творя всего непрестанно.

Ибо божественный Логос есть всё таким образом, что Сам не есть ничто из всего отдельного; в Нём телесное и бестелесное, сущее и несущее согласуются и совпадают в единстве.

Наконец, Гермес завершает и оканчивает диалог песнопениями божественной хвалы.

Диалог пятый. V

Теперь я поведу с тобою дальнейшую речь, о Тат, чтобы тебе не осталось неизвестным главнейшее имя Бога и чтобы ты не пребывал в неведении о том, что многим кажется сокрытым, хотя на деле является вполне явным.

Ибо если бы оно нигде не являлось, то было бы ничем. Всё, что является взору, рождено; сокрытое же вечно. Ему нет нужды являться, поскольку оно никогда не перестаёт быть. Всё прочее оно выводит перед глазами, само же остаётся сокровенным, ибо обладает вечной жизнью. Оно всё открыто выводит на свет, само пребывая сокрытым во святилище, и вместе с тем каждую вещь в отдельности представляет воображению.

Воображение же обращено лишь к рождённому, и вне рождения в нём совершенно ничего нет. Единое же нерождённое для воображения непостижимо. Но поскольку через него всё становится явным, оно и само сияет через всё и во всём, особенно же открывается тому, кому пожелало сообщить познание о себе.

Итак, ты, сын мой Тат, прежде всего благочестивыми молитвами умоляй Господа, единственного Отца, Единого, от Которого происходит единое, чтобы удостоиться Его милости. Тогда ты сможешь постигнуть столь великого Бога, если хотя бы один луч Его благосклонно воссияет твоему разумению. Ибо одно лишь умопостижение, само будучи сокровенным, способно прозревать сокровенное. Поэтому, если ты узришь внутренними очами ума, о Тат, Он откроется тебе, поверь мне.

Бог, чуждый всякой зависти, сияет повсюду через каждую частицу мира и до такой степени даёт Себя познать, что Его можно, так сказать, не только постигать, но даже осязать руками. Его образ отовсюду предстаёт нашим глазам, сам выходит им навстречу и в них запечатлевается. Но если внутренний свет скрыт от тебя самого, как найдёшь ты либо себя, либо Его?

Когда же захочешь увидеть Бога, о сын мой Тат, воззри на Солнце, воззри на движение Луны, воззри на строй прочих звёзд. Кто, скажи мне, сохраняет их непрерывный порядок? Ведь всякий порядок определяется пределами числа и места.

Солнце — превосходнейший бог среди небесных богов. Ему прочие небожители повинуются как первенствующему владыке. И хотя Солнце столь велико, что превосходит и землю, и море, оно допускает, чтобы над ним обращались бесчисленные звёзды, меньшие его. Кого же оно боится? Кого почитает? Движения различных звёзд различны: кто назначил каждой из них меру движения?

ТАТ. Арктур, непрестанно вращаясь вокруг одного и того же места, увлекает за собою всю машину мира.

ТРИСМЕГИСТ. Кто же пользуется этим орудием? Кто ограничивает море его пределами? Кто удерживает тяжесть земли и уравновешивает её посреди?

Несомненно, существует некто, о Тат, Творец и Владыка всего этого. Ибо место, число и мера не могут сохраняться без силы Творца. Порядок не может возникнуть из бесформенности; сама же бесформенность нуждается во Владыке, который сообщил бы ей порядок.

О, если бы тебе, сын мой, была дана способность, поднявшись на крыльях в высшую область воздуха и заняв место между небом и землёй, созерцать устойчивость земли, разлитие моря, течение рек, простор воздуха, стремительную силу огня, бег звёзд и быстрое вращение неба! О счастливейшее зрелище, сын мой, о блаженнейшее видение! Одним движением глаз ты объял бы весь строй мира и увидел бы неподвижного Творца в движении, сокровенного и вместе с тем явленного.

Если же ты пожелаешь через земные вещи и через то, что скрывается в глубине, исследовать Бога-Художника, то, сын мой, взгляни на устройство человеческого тела и по нему узнай, кто создатель столь прекрасного образа.

Кто начертал очи? Кто устроил ноздри и уши? Кто образовал губы и уста? Кто протянул и связал жилы? Кто наполнил вены? Кто сложил крепкие кости? Кто облёк плоть тонкой кожей? Кто разделил пальцы сочленениями? Кто распростёр основания ступней? Кто пробуравил поры и открыл проходы? Кто сжал селезёнку? Кто придал сердцу пирамидальную форму? Кто протянул волокна печени? Кто образовал трубки лёгких? Кто сообщил чреву его вместительную широту? Кто почтенные части тела расположил открыто, а постыдные совершенно сокрыл, пожелав, чтобы они были скрыты от взора?

Посмотри, сколько дел божественного искусства явлено в одном веществе: каждое прекрасно, каждое соразмерно, каждое отличается от другого собственным служением.

Кто же создал всё это? Какова мать и каков отец? Не один ли невидимый Бог совершил всё это собственной волей?

Если никто не осмелится утверждать, что статуя или изображение возникают без мастера и живописца, неужели мы станем думать, что дивное устройство этого мира возникло без Создателя?

О слепой человечек, о нечестивый, погребённый в глубочайшей тьме невежества! Берегись, берегись, сын мой Тат, когда-либо лишать произведение его Мастера. Напротив, называй Бога подобающим Ему именем Отца и считай, что быть Отцом есть Его собственное дело.

И если ты потребуешь от меня сказать нечто ещё более смелое, я скажу, что сама Его сущность состоит в том, чтобы зачинать и творить всё. И как ничто не может возникнуть без творца, так невозможно представить, чтобы Бог когда-либо переставал творить всё — на небе, в воздухе, на земле, в море, во всём мире и в каждой частице мира, как в том, что существует, так и в том, чего нет.

Ибо во всей природе нет ничего…