ЛУИ КЕРВРАН

БИОлогические ТРАНСмутации

Химия · Физика · Биология · Экология Медицина · Питание · Агрономия · Геология

Англоязычная версия — Мишель Абехсера Редактор английского издания — Жак де Лангр

TITOV EDITION

2026

Сведения об издании

Кервран, Луи (C. Louis Kervran). Биологические трансмутации.

Английское название: Biological Transmutations.

Англоязычная версия и адаптация: Michel Abehsera.

Редактор использованного англоязычного издания: Jacques de Langre.

Использованный текст: Happiness Press, второе печатание, 1998.

Первое издание данной английской версии: Swan House Publishing Co., 1972.

Правовой статус и редакционное оформление

© 2026 TITOV EDITION — оформление и редакционная подготовка настоящего русского макета.

Введение к русскому изданию

«Биологические трансмутации» Луи Керврана — одна из тех книг, которые расширяют границы привычного мышления. Не потому, что требуют немедленно принять изложенную в них гипотезу, а потому, что возвращают читателя к самому основанию исследовательского отношения к миру: наблюдать, сопоставлять, замечать несоответствия и не бояться задавать вопросы там, где ответы давно кажутся очевидными.

Кервран посвятил значительную часть жизни изучению явлений, которые, по его мнению, невозможно было удовлетворительно объяснить в рамках привычных представлений о химическом обмене веществ. Его интересовали не отвлечённые философские построения, а конкретные наблюдения: минеральный состав тканей, формирование скорлупы птичьих яиц, рост растений, питание животных, содержание кальция, магния, калия, натрия, фосфора и других элементов в живых системах.

Из множества подобных наблюдений постепенно складывается центральная идея книги — предположение о возможности превращения одних химических элементов в другие непосредственно в биологических системах.

Именно здесь начинается настоящее интеллектуальное путешествие Керврана.

Он рассматривает живой организм не как пассивную химическую лабораторию, где происходят исключительно заранее известные реакции, а как чрезвычайно сложную систему, возможности которой могут быть шире существующих моделей. Отсюда его интерес к физиологии, питанию, агрономии, почве, микроорганизмам, геологии и даже к фундаментальным вопросам строения вещества.

Сегодня некоторые положения Керврана остаются спорными и не входят в число общепринятых научных представлений. Но ценность книги этим не исчерпывается. Перед нами серьёзная попытка собрать большой массив наблюдений, увидеть между ними связь и предложить объяснительную модель. Даже там, где читатель не согласится с выводами автора, сама последовательность его мысли заслуживает внимательного изучения.

Особенно интересно читать Керврана именно сейчас, когда биология всё чаще рассматривает организм как открытую динамическую систему, связанную с микробиотой, окружающей средой, обменом веществ и огромным количеством процессов, которые невозможно понять изолированно друг от друга. Многие вопросы, которыми он занимался, сегодня формулируются иначе и исследуются совершенно другими методами, но его стремление видеть живое как единое целое остаётся удивительно современным.

Эта книга хороша ещё и тем, что Кервран не ограничивается одной областью знания. Его мысль свободно проходит через химию, физиологию, питание, сельское хозяйство, экологию и медицину. Иногда именно эта широта делает его выводы смелыми, но она же превращает книгу в редкий пример настоящего междисциплинарного мышления.

«Биологические трансмутации» рекомендуется читать не как учебник с готовыми окончательными ответами, а как исследовательский текст. Медленно. С карандашом. Возвращаясь к таблицам, опытам, формулам и наблюдениям. Сопоставляя утверждения автора между собой и задавая собственные вопросы.

Кервран приглашает читателя посмотреть на привычные процессы так, словно мы видим их впервые.

И в этом, возможно, заключается главное достоинство книги.

Наука развивается не только благодаря подтверждённым теориям. Она развивается благодаря наблюдениям, сомнениям, неожиданным вопросам и людям, которые готовы идти туда, где привычная картина мира перестаёт быть достаточной.

Можно соглашаться с Кервраном. Можно спорить с ним. Можно возвращаться к его опытам с современными знаниями и видеть их совершенно иначе.

Но пройти вместе с ним этот путь стоит.

Именно поэтому «Биологические трансмутации» спустя десятилетия остаются книгой, достойной чтения, обсуждения и внимательного интеллектуального исследования.

Михаил Титов (Казань) 21.10.2026

Другие труды Луи Керврана

Перечень из англоязычного издания «Биологических трансмутаций», Happiness Press. Английские названия воспроизведены по издательскому списку; французские титулы по этому источнику не установлены.

Области применения биологических трансмутаций

Химия, физика, биология, экология, медицина, питание, агрономия, геология.

Луи Кервран (1901–1983)

В издании указано, что Кервран был выдвинут на Нобелевскую премию по физиологии за 1975 год; инициатором выдвижения назван Хироси Маруяна, врач, бывший профессор медицинского факультета Университета Осаки, а поддержавшим его — профессор Л. Танон, президент Высшего совета гигиены Франции. Далее в исходнике утверждается, что в последний момент премия была присуждена другому лицу.

Оригинальные французские издания

Допустимые пределы переменных напряжений — Safe Limits of Alternative Tensions. RGE, Париж, 1937

Сопротивление человеческого тела электрическому току — Resistance of the Human Body to Electricity. Lahure, 1936

Электротравм при низком напряжении можно избежать — Electrocution at Low Tension is Avoidable. Masson, 1939

Аномальный обмен веществ и биологические трансмутации — Aberrant Metabolism and Biological Transmutations. Revue Générale des Sciences Pures et Appliquées, 1960

Биологические трансмутации: аномальный обмен азота, калия и магния — Biological Transmutations, Abnormal Metabolisms in Nitrogen, Potassium and Magnesium. Maloine, 1963

Естественные нерадиоактивные трансмутации — новое свойство материи — Natural Transmutations, Non-Radioactive, A New Property of Matter. 1963

Трансмутации при низких энергиях: обобщение и развитие — Low Energy Transmutations, Synthesis and Developments. 1964

Доказательства существования биологических трансмутаций: в биологии — опровержение закона Лавуазье о неизменности материи — Proofs Relative to the Existence of Biological Transmutations, In Biology, Defeat of the Lavoisier Law of Matter’s Invariability. Librairie Maloine S.A., 1968

Биологические трансмутации в агрономии: лекции в Национальном агрономическом институте — Biological Transmutations in Agronomy, Conferences at the National Agronomy Institute. Librairie Maloine S.A., 1970

Геологические и физические доказательства трансмутаций при низких энергиях — Geological and Physical Proofs of Low Energy Transmutations. Librairie Maloine S.A., 1973

Биологические доказательства трансмутаций при низких энергиях; с дополнительной заметкой О. Коста де Борегара (теоретическая физика) — Biological Proofs of Low Energy Transmutations, with Added Note of O. Costa de Beauregard. Maloine, 1975

Биологические трансмутации и современная физика — Biological Transmutations and Modern Physics. Maloine, 1982

Все названные выше книги и публикации вышли на французском языке.

Английские переводы

Настоящий том объединяет три оригинальные французские работы.

Биологические трансмутации (по французскому изданию 1966 года) — Biological Transmutations (From the French 1966 Edition). Crosby Lockwood, Глазго, 1980

Биологические трансмутации в хлебе (совместно с Жаком де Лангром; английский текст) — Bread’s Biological Transmutations. Happiness Press, 1978; издание не выпускается, см. переработанное издание ниже

Хороший хлеб, плохой хлеб. Выпечка по принципу биологических трансмутаций — Good Bread, Evil Bread, Baking by the Biological Transmutations Principle. Happiness Press, 1988; расширенная и переработанная редакция книги 1978 года

Издательство: Happiness Press, 273 Fairway Drive, Asheville, NC 28805, США; тел. 1-800-867-7258. Первое печатание — 1980; второе — 1998. Отпечатано в Гонконге.

Предисловие ко второму изданию

Судьба и обстоятельства! Осенью 1972 года друг прислал мне из Старой Мексики экземпляр «Биологических трансмутаций» профессора Керврана в переводе Мишеля Абехсера. В последующие годы, пока книга оставалась в продаже, я покупал десятки экземпляров для друзей и других людей, которые, как мне казалось, могли разделить моё увлечение этой невероятной гипотезой. Отклики были разными и ставили передо мной трудные вопросы: можно ли это доказать? Что это значит? Разумеется, невозможно! Но как было бы замечательно, окажись это правдой. Интересуясь питанием растений и животных, я убедился, что эту идею следует применить на практике. Однако сделать это хотя бы сколько-нибудь приемлемым образом означало доказать гипотезу воспроизводимым экспериментом. Как мне предстояло узнать, задача была непростой. В самом начале мой друг, ветеринар Джон Уиттакер, сказал: «Зачем пытаться это доказывать? Биологическая трансмутация просто существует, и она прекрасна сама по себе». Позднее, в частной беседе, всемирно известный химик атмосферы Джеймс Лавлок заметил, что в действительности доказать что-либо вообще почти невозможно. Кроме того, сказал он, «...даже если бы вы доказали биологические трансмутации самому себе и мне, больше никто бы вам не поверил!» Моё любопытство вышло из-под контроля. Осенью 1981 года я всерьёз принялся исследовать труды профессора Керврана. Работа продвигалась медленно и обескураживала. Наконец, в августе 1982 года мне удалось разыскать Криса Бёрда. Я знал, что вместе с Питером Томпкинсом он написал «Тайную жизнь растений» — бестселлер 1972 года в жанре документальной литературы, содержавший главу о профессоре Кервране. Моё предположение о том, что он лично знал этого французского гения, подтвердилось. Крис прислал мне архив в 2500 страниц: свою многолетнюю переписку, машинопись перевода книги Керврана 1973 года «Доказательства низкоэнергетических трансмутаций в геологии и физике» и частичный перевод книги 1975 года «Доказательства низкоэнергетических трансмутаций в биологии». Но это было только начало.

Профессор Кервран умер 2 февраля 1983 года. Всего тремя месяцами ранее издательство Maloine в Париже выпустило его последнюю книгу «Биологические трансмутации и современная физика», его «лебединую песню». Я организовал перевод этой книги; теперь её машинопись частично отредактирована. Впоследствии Крис разыскал в Европе сотни страниц переписки профессора Керврана с корреспондентами по всему миру, а также невероятное количество опубликованных и неопубликованных работ и статей, включая экземпляры всех восьми изданных книг Керврана. Осенью 1984 года Крис целиком перевёл книгу 1970 года «Биологические трансмутации в агрономии» — серию лекций, прочитанных Кервраном в Национальном агрономическом институте в 1969 году. Он также перевёл сотни страниц переписки, а наш собственный переводчик завершил эту часть проекта.

Архив профессора Керврана теперь насчитывает более 5000 страниц. Поток связанных с ним материалов кажется бесконечным. Я отклонил несколько просьб отредактировать и издать три полностью переведённые книги. В совокупности многочисленные книги профессора Керврана показывают ценное развитие его знаний, но по отдельности не позволяют в полной мере оценить ни самого человека, ни его идеи. Перевод Мишеля Абехсера позволяет избежать этой проблемы, обобщая взгляды профессора Керврана, сложившиеся до 1970 года. Сейчас формируется замысел большой книги, в которой будет не только подробно изложена история профессора Керврана, но и сопоставлены его наблюдения и теории с наблюдениями и теориями других исследователей. Кроме того, в эту увлекательную историю предстоит включить новые взгляды, возникшие как в физике, так и в биологии.

Гипотезу биологической трансмутации нельзя рассматривать изолированно. Она ставит под вопрос саму природу вещества — проблему, над которой продолжают размышлять и философы, и физики. Я по-прежнему убеждён, что в живых системах происходят трансмутации элементов и, более того, что живые системы вполне могут также создавать элементы. Любопытно, что в конечном счёте становится трудно отличить трансмутацию от создания.

Насколько мне известно, из тысяч экспериментов, проведённых с целью доказать или опровергнуть теорию профессора Керврана, ни один не дал окончательного результата. Иными словами, с точки зрения общепринятой науки каждый эксперимент содержит изъян: одни — фактический, другие — всего лишь лазейку, через которую может проникнуть сомнение и поставить данные под вопрос. При разработке решающего эксперимента, приемлемого с научной точки зрения, ещё предстоит разрешить фундаментальные проблемы.

Во-первых, существует проблема измерения состава одной и той же живой системы до и после опыта. Чтобы удовлетворить научный ум, абсолютно достоверные данные можно получить лишь умертвив эту систему. Если же проанализировать одну умерщвлённую систему и сопоставить данные с другой, по видимости идентичной живой системой, умерщвлённой после окончания опыта, результаты остаются открытыми для критики — обоснованной или нет.

Во-вторых, живые системы являются открытыми системами, и полностью изолировать их в лабораторных условиях, необходимых для точного наблюдения, чрезвычайно сложно, если вообще возможно. К тому же все способы изоляции создают для живых систем неестественную среду. Например, в лабораторных опытах с овсом вода для выращивания должна быть свободной от всех химических элементов, абсолютно чистой. Эта «лабораторная вода» — мёртвая вода, не такая, как живая вода, встречающаяся в природе; эта проблема очень занимала профессора Керврана. Кроме того, в природе растения находятся в симбиотической зависимости от бактерий. Очевидно, что во всех обширных опытах с овсом вода для выращивания была «загрязнена» бактериями. Следовательно, это были опыты не с одними растениями, а с растениями и бактериями. Несомненно, присутствующие в культуре виды бактерий и их количество представляют собой существенный, если не решающий фактор.

В-третьих, биологические процессы в лучшем случае периодичны, а в худшем — изменчивы. Это требует экспериментального протокола, учитывающего космологические влияния. Даже если бы научное сообщество допускало подобные параметры, намекающие на астрологию, они ещё сильнее затруднили бы одинаковое воспроизведение экспериментов.

Живая материя обнаруживает ряд самоочевидных свойств, таких как эволюция, симбиоз и бактериальный плеоморфизм, — явлений, которые остаются за пределами науки, фактов без теории. Сейчас мы располагаем огромным собранием фактов об эволюции, но это явление сопротивляется научному объяснению. У нас нет приемлемой теории эволюции. Невероятно сложные симбиотические отношения между различными видами живых систем признаны и каталогизированы, однако теория симбиоза столь неуловима, что некоторые биологи теперь сомневаются, существует ли вообще различие между симбиозом и паразитизмом. Бактериальный плеоморфизм уже более ста лет признаётся немногими биологами. С 1960 года накапливается множество веских свидетельств этого явления, но факты остаются лишь самоочевидными, без теории, — а значит, научно неприемлемыми!

Для меня очевидно, что биологические трансмутации необходимо включить в список свойств живой материи, представляющих собой «самоочевидные факты без теории». Мой друг доктор Уиттакер оказался пророком, сказав: «...биологическая трансмутация просто существует». Это явление невозможно объяснить средствами обычной физики или химии. Но это не означает, что структура науки не может развиться до такой степени, когда подобные свойства живых систем будут использоваться в практических целях, а не отвергаться из-за предубеждений.

Хотя за пятнадцать лет, прошедших с первой публикации этого перевода труда профессора Керврана, удалось узнать многое, он остаётся превосходным введением в сложный мир увлекательного и трудноуловимого природного явления.

Жак де Лангр заслуживает признательности за инициативу переиздания этой важной книги.

Джон У. Маттингли Внештатный сотрудник кафедры философии Университет штата Колорадо Форт-Коллинс, Колорадо 80523 18 февраля 1987 года

Предисловие

Это английское издание трудов Луи Керврана предназначено для всех: учёного, неспециалиста и студента колледжа. Его можно было бы адресовать исключительно научному уму и изложить материал в холодных научных терминах, но это замедлило бы движение вперёд. Если, по словам господина Керврана, учёные «превратили науку в ещё одну профессию», было бы неэтично представлять её только им. Проблемы экологии, медицины и питания, а также тревожный рост радиоактивности слишком остры, чтобы заниматься ими исключительно в академических кругах. Понять биологические трансмутации может каждый, если только он стремится к истинному знанию. Для понимания биологических трансмутаций требуется лишь отбросить всякую косность мышления при их изучении. Трансмутация — не больше и не меньше как реальность, которая учит нас изменению. В изменении мы находим жизнь, а изменяя, создаём жизнь. Единственная наша постоянная величина — цель стать Человеком.

Принципы биологических трансмутаций затрагивают все стороны нашего существования. Они уже применяются без патентов и лицензий в промышленных, диетических и фармацевтических продуктах, основанных на исследованиях Керврана. Трансмутации теперь признаются в медицине. Они открыли путь новым способам лечения и новым терапевтическим средствам против болезней, считающихся «неизлечимыми». Уже намечены решения для естественного и безопасного лечения артериосклероза, ревматизма, повышенного артериального давления, декальцификации, камней в почках, гормональной недостаточности и других состояний. Агрономы уже широко применяют открытия Керврана. Наибольшую пользу получают специалисты по питанию, поскольку диететика слишком тесно связана с телом и душой человека, чтобы оставаться обособленной академической наукой. В соответствии с открытым Луи Кервраном законом изменения элементов ныне сотни тысяч людей участвуют в движении за естественное питание.

Экологическое положение Соединённых Штатов плачевно. Эту тревожную проблему можно разрешить только через понимание и практику биологических трансмутаций. Земля не просто загрязнена — местами она бесплодна. Сильнодействующие химические вещества убили её. Ни одну экологическую проблему нельзя решить на поверхности; исправить её можно только, как подсказывает само название, экологическим путём. Это означает, что действовать можно лишь в согласии с законом природы. Экология начинается с человека, его ума и тела. Если его тело чисто, чистой, естественно, будет и окружающая его среда. Если наши вкусы подчиняются ощущениям, если мерилом счастья и здоровья для нас служит комфорт, тогда экология низводится до простой науки, имеющей дело с человеком как с безнадёжно отсталым ребёнком: его нужно ласкать и водить на долгие прогулки год, два или три, пока не закончится его жизнь больного. Экологию часто отождествляют с привлекательным видом окружающей среды. С пляжей убирают пивные банки, моют руки, и все возвращаются домой довольными. Но это всего лишь хорошая уборка.

А что же человек? Что происходит с его телом и разумом? Если пища, которую он употребляет, не изменится, экологическая проблема будет усугубляться. Если учёные не изменят своих представлений о питании, человек как биологическая часть этой Земли вскоре вымрет. Кишечник необходимо оздоровить, поскольку он загрязнён так же, как наши ручьи. Людей нужно научить выбирать пищу, которая не поступает в консервных банках, не упакована в пластик и не обработана химическими веществами. Только исходя из потребностей потребителя, и исключительно из этих потребностей, можно рассматривать и разрешать экологические проблемы. От хорошей земли человек восстанавливает своё здоровье. Наша кровь — лишь продукт одного действующего начала: земли. Биологическое создаёт физиологическое. Неужели это стало тайной? Или человек сделался настолько механистичным, настолько порабощённым стремлением как можно скорее и любым способом избавиться от недомогания, что привык к «чудодейственной таблетке»? Боль уходит за считанные секунды. Для него этого достаточно, чтобы поверить в «научный способ». Но это не подлинная наука.

В письме автору этой английской версии Луи Кервран писал: «Я придерживаюсь того же взгляда, что и вы: если человек хочет осуществить глубокую перемену в науке, обращаться ему следует не к высшим научным кругам, а к массам. Не будучи столь узколобыми, как специалисты, люди способны видеть синтез вещей, а не одни только подробности. Именно так я продвигался в мире последние десять лет... Но не следует быть столь категоричным в суждениях и утверждать, будто все учёные узколобы. Я нашёл значительную поддержку среди известных личностей, однако они составляют меньшинство. Они теряются в толпе и не могут преодолеть препятствий и инерции, создаваемых слишком многими. Наука стала мелким ремеслом. Пятьдесят лет назад людей науки было несколько тысяч; теперь их исчисляют сотнями тысяч, так что средний уровень качества сильно снизился».

Господин Кервран хочет сказать, что человек стал механистичным в своих мыслях и поступках. Физиологическое, то есть то, чем мы «являемся», и биологическое, из которого происходит наша повседневная пища, — лишь тень того, чем некогда был человек, когда он был свободен. Что такое свобода, если не свобода во всём — от мельчайшей клетки до самых необъятных мечтаний? Свободен тот, кто может позволить взаимодействию клетки и духа происходить наиболее гармоничным образом. В интеллекте нет свободы. Свобода такого рода длится лишь столько, сколько мысль или действие. Быть по-настоящему свободным — значит уметь установить мир между всеми противоположностями внутри себя. Это, по крайней мере, начало свободы.

Открыв биологическую трансмутацию, господин Кервран дал этому хаотичному научному миру лампу Аладдина, с помощью которой мы можем спасти себя и нашу больную Землю. Из механистичных людей мы возвысимся до существ физиологических и духовных. Всё механистичное не верит ни в изменения, ни в красоту, ни даже в человека. Механистический ум живёт одним часом. Если он выдвигает идею на будущее, то это лишь стальная конструкция, воздвигнутая под давлением стресса, защита от «захватчиков». Механистичный человек боится. Он считает, что враг находится снаружи, и потому день за днём всё надёжнее ограждает себя, пока не теряет естественный иммунитет, унаследованный им от этого справедливого мира.

Биологические трансмутации преподают нам урок свободы. Мы узнаём, что элемент свободен стать другим, когда встречает свою противоположность. Он переходит из одного состояния в другое, порождая новые атомы. Господин Луи Кервран и автор этих строк надеются, что биологические трансмутации найдут самое широкое применение в Соединённых Штатах и во всём мире.

В 1799 году французский химик Воклен был настолько заинтригован количеством извести, которое куры ежедневно выделяют, что решил поместить курицу в клетку и кормить её исключительно овсом. Измерив количество извести, содержащееся в фунте овса, он скормил его курице. Когда зёрна были съедены, он проанализировал количество извести, выделенной с яйцами и экскрементами. Оказалось, что курица выделила в пять раз больше извести, чем получила с кормом. Воклен заключил, что известь была создана, но не смог определить причину.

В 1822 году англичанин Праут первым ясно сформулировал проблемы трансмутации элементов. Он систематически исследовал увеличение количества известняка (соединения, состоящего главным образом из карбоната кальция) внутри инкубируемого куриного яйца и доказал, что известняк не поступает из скорлупы.

В 1831 году француз Шубар проращивал семена кресс-салата в нерастворимой посуде (из песка, стекла и других материалов, промытых кислотами, ополоснутых водой и нагретых). Он установил, что молодые растения содержали минералы, которых не было в семенах.

Затем последовали другие исследователи. В 1844 году Фогель поставил опыт с семенами кресс-салата, помещёнными под большой стеклянный колпак. Поддерживая состав воздуха под контролем, он добавил питательный раствор, совершенно не содержавший серы. После прорастания он проанализировал молодые растения и обнаружил, что серы в них больше, чем в семенах, из которых они выросли. Это явление оставалось для Фогеля неясным, и он заключил, что либо сера не является простым телом, либо существует неизвестный источник серы.

Несколько лет спустя Лоуэс и Гилберт изучали изменение массы золы в ходе вегетации. Анализируя золу, они обнаружили необъяснимое изменение количества магния. В 1875 году фон Герцеле сделал следующий шаг, проверив увеличение массы золы молодых растений, выросших из прорастающих семян. Он выращивал растения без почвы, в тщательно исследованной среде. Позднее он проводил опыты, связанные с более ранним исследованием Фогеля, посвящённым изменению массы магния, которым уже занимались Лоуэс и Гилберт. Затем фон Герцеле заключил, что имела место трансмутация элементов.

По-видимому, он первым стал исследовать, откуда приходит элемент и куда исчезает. Его замечательная работа не вызвала отклика в научном мире. В 1950 году Хаушка извлёк её из забвения, опубликовав результаты фон Герцеле в одной из своих книг.

За ними последовали Бранфилд, Лаховский, Шпиндлер и Фрейндлер, а также другие исследователи. Никто из них не пришёл к ясным выводам.

Баранже, руководитель лаборатории органической химии Политехнической школы в Париже, познакомился с работой фон Герцеле. В 1960 году он опубликовал первые результаты, переданные ему А. Шпиндлером, об изменениях количества фосфора и кальция в проросших семенах. Баранже заключил, что произошла трансмутация элементов, но его исследования, как и исследования предшественников, не показали механизма, вызвавшего это расхождение.

В 1959 году Луи Кервран начал публиковать свои открытия. Примерно тогда же ему стали известны совпадавшие с его исследованиями работы перечисленных выше учёных. Летом того же года господин Кервран пришёл к определённому выводу на основании многолетних систематических исследований. Он сделал всё возможное, чтобы доказать свою убеждённость научному миру, — убеждённость, которую до него никто не мог выразить в ясных формулах. После долгих лет ожидания, за которые он наблюдал тысячи сходящихся результатов анализов, ему удалось показать, что могут преобразовываться не только молекулы, но и сами атомы. Он установил, что происходит трансмутация материи: из одного простого тела в другое, из одного атома в другой.

Все доказательства были представлены, и всё же Кервран столкнулся с яростным сопротивлением скептиков, не желавших принять что-либо новое. С другой стороны, известнейшие деятели науки направляли ему самые тёплые поздравления и слова поддержки: теперь они увидели свет в том, что всегда оставалось для них тёмным. Уже в 1959 году Кервран нашёл твёрдую поддержку среди людей подлинно научного склада ума.

В июле 1960 года французский научный журнал опубликовал статью о Луи Кервране. Этого оказалось достаточно, чтобы публика узнала то, чего многие учёные отказывались замечать. Журналы, радио и телевидение дали миллионам людей возможность узнать о «трансмутациях». Лишь в 1962 году издательство Librairie Maloine выпустило «Биологические трансмутации». За несколько месяцев первое издание было распродано и перепечатано. Два года спустя должно было последовать третье. Затем одна за другой вышли книги «Естественные трансмутации», «Трансмутации малой энергии», «Доказательства существования биологических трансмутаций» и «Биологические трансмутации в агрономии».

В предисловии к «Естественным трансмутациям» геолог с мировым именем Жан Ломбард писал: «Подлинные служители науки, всегда готовые приветствовать новые предложения, иногда спрашивают себя, не является ли величайшим препятствием на пути научного прогресса плохая память учёных. Они хотят напомнить последним, что некоторые из их предшественников были сожжены за то, что предлагали „толкования“, которые теперь стали важнейшими истинами. Если бы первооткрывателей в науке всё ещё сжигали, я недорого дал бы за шкуру Луи Керврана».

В январе 1963 года группа учёных выслушала Луи Керврана. После этой встречи Фишофф составил отчёт, в котором говорилось: «Мы убеждены, что перед нами ряд наблюдений и явлений первостепенного значения для развития наших знаний в физике, биологии, геологии, космологии и других областях... Великая заслуга Луи Керврана заключается в том, что он остро почувствовал: в фактах, которые он нам сообщает, есть нечто странное и для их объяснения необходимо нечто „новое“. Он упорно следовал своей идее и терпеливо, долгие годы, собирал факты, наблюдения и результаты, между которыми, казалось, не было никакой связи, пока наконец не объединил все сходящиеся факты и идеи в смелую, прочную и захватывающую гипотезу. Смелую — потому что она, по-видимому, противоречит классическим представлениям ядерной физики и биологии. Прочную — потому что привлекаемых и наблюдаемых фактов очень много и их подкрепляет безошибочная аргументация. Захватывающую — потому что она открывает новые перспективы и горизонты в биологии, медицине, энергетике, физике, космогонии и других областях».

Прошло двенадцать лет с тех пор, как «Биологические трансмутации» стали достоянием публики. Споры того времени продолжаются. Франция теперь разделилась на два лагеря: сторонников Керврана и его противников. Английские учёные пригласили Луи Керврана прочесть серию лекций и провести демонстрации. Учёные Швейцарии, Италии и Бельгии уже слушали его и начинают применять трансмутации на практике. Россия связалась с Кервраном. Все книги о трансмутациях переведены на русский язык, хотя пока не изданы для широкой продажи. Сейчас с ними можно ознакомиться в московской библиотеке. Российские учёные организуют конгресс, целиком посвящённый трансмутациям, который должен состояться в 1973 году. Китайское посольство неоднократно и настойчиво официально приглашало Керврана приехать в Пекин на три месяца, чтобы китайские учёные смогли познакомиться с его работой. Девять лет назад компания Dow Chemical пригласила Керврана в Соединённые Штаты. Однако в то время господин Кервран не мог принять приглашение.

Завершив настоящую книгу и написав большую часть этого предисловия, я отправился к господину Луи Керврану в Европу, чтобы внести исправления. Я объединил все его книги в одну. Это была непростая задача. Первое затруднение заключалось в выборе самого существенного, ибо существенным казалось всё. Другая трудность возникала едва ли не в каждом предложении. Утверждения Керврана были адресованы французским учёным, которые не требуют такой точности, как их американские коллеги. Поэтому мне нужно было оставаться верным тексту и вместе с тем передать его в форме, соответствующей складу научного мышления американцев. Иными словами, требовался первоклассный писатель, умеющий рассуждать не хуже, чем писать, в совершенстве владеющий английским и французским языками, химией, биологией, ядерной физикой и другими науками и достаточно гибкий, чтобы доверять представлению о трансмутации как о «новой науке».

Если я всё же сам взялся за эту работу, то не потому, что являюсь таким писателем, а просто потому, что не смог найти никого, кто обладал бы хотя бы половиной необходимых качеств. Немногие учёные знают французский настолько хорошо, чтобы разобраться в текстах Керврана. Я рассудил и убедил себя в следующем: это новый взгляд на науку, и читателю — кем бы он ни был, учёным или неспециалистом — предстоит самому двигаться вперёд и расти вместе с ним. Моя роль ограничится ролью катализатора.

Возможно, с этой ролью я справился хорошо, но смиренно признаю, что неспособен сделать то, что следовало бы сделать на самом деле. Поскольку я был занят учёбой и преподаванием, я мог посвятить книге только шесть месяцев (по двенадцать часов ежедневно). В действительности ей требовались ещё шесть месяцев. Короче говоря, этой книге был нужен человек богаче меня во всех отношениях, который провёл бы год или два за письменным столом, думая и работая только над трансмутациями.

Эта книга не учебник и не руководство для лабораторной работы. Её единственная цель — пробудить мысль тех, кого ещё по-настоящему заботит экологическое состояние Земли. Я никогда бы не закончил, если бы стал перечислять все возможные применения биологических трансмутаций. Особое значение имеет место, которое они займут между учёным и метафизиком. До сих пор между ними не возникало прямого диалога из-за различия языков. Теперь, я полагаю, их встреча возможна, поскольку биологические трансмутации учат нас движению жизни. В этом движении учёный увидит, что наука больше не может ограничиваться изучением только физического: движение предполагает также восхождение к метафизическому, а не энтропию. Из того же движения, оживляющего невидимые элементы, метафизик узнает, что жизнь достойна изучения в самых частных её проявлениях. В малом он откроет то, что знал всегда: жизнь есть непрестанное обновление себя и клетки.

Я хотел бы завершить предисловие несколькими словами о господине Кервране. Я ожидал встретить учёного, с которым мы будем обсуждать философию, как обычно поступают люди при встрече. Но всё вышло не так, как я предвидел: он оказался таким драконом в науке, что речь шла исключительно о науке. Господин Кервран хорошо знал свой предмет; казалось, он прочитал все научные книги и статьи, опубликованные во всём мире, и знал труды каждого ныне живущего учёного. А когда я сказал ему, что он дал науке новое направление и надежду, он ответил, покраснев: «Я лишь указал на то, что существовало всегда».

Главы этой книги расположены в наилучшем порядке, чтобы читатель, незнакомый с биологическими трансмутациями, смог с ними познакомиться.

Возможно, читатель столкнётся с теми же трудностями, с которыми я сам столкнулся при первом чтении книг господина Керврана. Поэтому советую прочитать эту книгу не один раз или, если ему угодно, сразу обратиться к выбранной главе («Медицина», «Сельское хозяйство» и так далее). Так он быстро узнает, где можно применять биологические трансмутации.

Пусть эта книга станет орудием новой эпохи, когда люди доброй воли и взаимопонимания принесут на Землю справедливость и мир.

Английский язык, а нередко и смысл последующего текста прояснила Сьюзен Хатселл. Роберт Джонс и Хинда Цвейг сделали ценные замечания, значительно повысившие ясность многих трудных мест.

Я благодарен им всем.

М. А. (Мишель Абехсера)

Отзывы об исследованиях Луи Керврана

Если мы пока не можем объяснить теоретические аспекты биологических трансмутаций в биологических терминах, главным фактом остаётся то, что они существуют и что никто больше этого не отрицает. Этим мы обязаны господину Луи Керврану, и я рад рекомендовать изложенный в этой последней книге материал, который будет интересен физикам, химикам, биологам и геологам.

Р. Фюрон, профессор факультета естественных наук Парижа

Книга Керврана представляет особый интерес, поскольку предлагает решение многочисленных проблем биохимии, которые до сих пор не удавалось удовлетворительно разрешить, несмотря на многочисленные исследования, проводившиеся во Франции и в других странах. Выводы господина Керврана подкрепляются множеством наблюдений, размышлений и опытов, проводившихся на протяжении последних двадцати лет, и тем самым открывают новое направление для химии и биологии.

Его книга заслуживает широкой известности не только благодаря приведённым материалам, но и благодаря ясному, превосходному стилю изложения — приятному и лёгкому, чего далеко не всегда можно сказать о научных статьях, часто непривлекательных для непосвящённого читателя.

Профессор Л. Танон, вице-президент Парижской академии медицины

Подлинные служители науки, всегда готовые приветствовать новые предложения, иногда спрашивают себя, не является ли величайшим препятствием на пути научного прогресса плохая память учёных. Они хотят напомнить последним, что некоторые из их предшественников были сожжены за то, что предлагали «толкования», которые теперь стали важнейшими истинами. Если бы первооткрывателей в науке всё ещё сжигали, я недорого дал бы за шкуру Луи Керврана.

Жан Ломбард, геолог с мировым именем

Введение

Преждевременно сводить жизненный процесс к представлениям физики и химии XIX и даже XX века, разработанным ещё совершенно недостаточно.

Л. де Бройль

Лавуазье был выдающимся учёным XVIII века. Его считают отцом современной химии. Общий принцип, которым он руководствовался и из которого выросла созданная им новая наука, заключался в том, что ничто не теряется, ничто не возникает, всё преобразуется. Поскольку атом считали мельчайшей частицей материи и неизменной величиной в природе, предполагалось, что никакой элемент не может быть создан. Атом не мог исчезнуть. Если он отделялся от молекулы, состоящей из двух или нескольких атомов, то в неизменном виде обнаруживался в другой молекуле.

Этот принцип не допускал ни опровержения, ни даже обсуждения. На нём основывалась официальная наука XIX века. Исследователи придали ему всеобщий характер и распространили его на все науки, близкие химии по духу и форме. В его пользу говорило достаточно много опытов. Лишь в XX веке принцип, более ста лет остававшийся вне обсуждения, столкнулся с первым официально признанным противоречием. Им стало открытие естественной радиоактивности, показавшее, что одни вещества способны превращаться в другие. Именно за эту мысль алхимиков Средневековья столь чрезмерно высмеивали в XVIII и XIX веках. В конечном счёте атом радия превращался в нерадиоактивный устойчивый атом свинца, о чём можно прочитать в книгах, посвящённых открытию радия Марией Кюри.

В химии «элементом» называют то, что в обыденном языке именуется «телом». «Элемент» — собственно научный термин; поэтому кислород, серу, кальций, медь и другие подобные вещества мы называем элементами. Атомы содержат некоторое число протонов — тяжёлых частиц, несущих положительный электрический заряд и образующих вместе с нейтронами атомное ядро; число протонов равно числу электронов — лёгких отрицательно заряженных частиц, движущихся по орбитам вокруг ядра. Атом электрически нейтрален, потому что число его электронов равно числу протонов.

Элементы издавна называли «простыми телами», поскольку они представляли собой простейшую возможную единицу материи. Они существовали со времени возникновения нашей планеты, и человек не мог ни создать их, ни разрушить. Он мог лишь «перемещать» их из одной молекулы (или сложного тела) в другую. Именно к этим простым телам относится закон Лавуазье.

Было установлено, что в природе существует 92 элемента. Этот вывод был получен путём сопоставления сходных свойств материи и систематизирован Менделеевым, который в середине XIX века расположил известные элементы в таблице. В ней оставались пустые клетки: позднее их должны были занять новые элементы, свойства которых соответствовали характеристикам, заранее предусмотренным для соответствующих мест.

Некоторые клетки оставались пустыми не только потому, что соответствующие элементы ещё предстояло выделить, но и потому, что часть элементов якобы уже исчезла с Земли: будучи радиоактивными, они давно превратились в другие элементы. Эта теория оставалась шаткой до XX века, когда ядерная физика позволила искусственно получать такие утраченные элементы¹. Однако это нарушение закона Лавуазье касалось только радиоактивных веществ, изучаемых ядерной физикой. В химии по-прежнему учили, что ничто не теряется и что химическая реакция не может ничего создать. В пределах «химии» с этим соглашались.

¹ Эти элементы, возможно, никогда не существовали в природе, но могут быть получены искусственно в лабораторных условиях.

Химия и её пределы

Серьёзная ошибка учёных состоит в утверждении, будто реакции, происходящие в живой материи, являются исключительно химическими, будто химия может и должна объяснять жизнь. Именно поэтому в науке существуют такие термины, как «биохимия». Несомненно, множество проявлений жизни связано с химическими реакциями. Но неверно полагать, что существуют только химические реакции и что любое наблюдение непременно должно объясняться через них. Одна из целей этой книги — показать, что материя обладает свойством, прежде остававшимся незамеченным; это свойство не относится ни к химии, ни к ядерной физике в её нынешнем состоянии. Другими словами, законы химии здесь не ставятся под сомнение. Ошибка многих химиков и биохимиков заключается в их стремлении любой ценой применять законы химии, опираясь на непроверенные утверждения, в области, где химия применима далеко не всегда. На последней стадии результат и может оказаться «химическим», но лишь как следствие оставшегося незамеченным явления трансмутации.

Эта серьёзная ошибка заставила научный мир поверить, что на выходе из организма должно обнаруживаться в точности то же, что первоначально было ему дано. Иными словами, учёные ожидают получить нулевой баланс, учитывая при этом всё, что организм удержал или израсходовал из собственных запасов. Но балансы никогда не бывают нулевыми. Современные учёные обходят эту трудность, заявляя, что в ходе опыта что-то ускользнуло от их внимания, — к сожалению, тем самым признавая собственную некомпетентность.

Специалисты по биохимии не объясняют нам, почему чисто химическую реакцию, например соединение атома азота с атомом кислорода, можно осуществить вне организма только при температуре электрической дуги (либо при очень высоких температуре и давлении). Живые организмы совершают то же самое при комнатной температуре! Можно привести множество подобных примеров, показывающих, что живой организм способен осуществлять реакции, для воспроизведения которых в лаборатории требуется огромное количество энергии. Белки подвергаются гидролизу в желудке при 37 °C в слабокислой среде, тогда как для осуществления той же реакции вне организма необходимы температура 120 °C и сильно концентрированная кислота.

Несомненно, именно ферменты — разновидность биологических катализаторов — делают возможной такую реакцию в живом организме при низкой температуре. Но точный механизм её неизвестен; во всяком случае, он отличается от катализа, знакомого нам по химии.

Повторю: здесь не отвергается ни закон Лавуазье, ни какой-либо другой закон химии. Отвергается позиция слишком многих химиков, которые пытаются применять химию во всех областях. Явление, рассматриваемое на следующих страницах, не является химическим. Эйнштейн писал: «Главное — избавиться от глубоко укоренившихся предрассудков, которые мы часто повторяем, не подвергая проверке»².

² La Relativité. Paris: Payot, 1956.

Цель этой книги не в том, чтобы дать предельно подробное объяснение механизмов биологической трансмутации, а лишь в том, чтобы показать, что такие трансмутации существуют и, более того, уже находят применение. Возможно, объяснение им будет найдено в будущем, когда наука окажется к этому готова.

Вероятно, мы стоим на пороге больших перемен в физике. Слишком многие физики решительно устремились по путям, ведущим лишь в зыбучие пески. Но это уже отступление от нашей темы. Я хотел только напомнить читателю, что такие великие учёные, как Эйнштейн, де Бройль и другие, учат нас сохранять скромность, признавать, что наши знания далеко не абсолютны, что общепринятые положения не всегда истинны и что даже в физике, называемой «точной наукой», существуют временные гипотезы. Тем более это относится к биологии, где сложность несравненно выше и где мы должны быть особенно осторожны в своих объяснениях. Мы наблюдаем результаты, но подробное описание механизма, приводящего к ним, всегда в той или иной степени субъективно. Хочется надеяться, что эта книга будет объективной и поможет читателю убедиться в существовании явления, отличного от химии, — явления более глубокого, чем простой обмен электронами на внешней оболочке атома.

Ограниченность химии можно показать на нескольких характерных примерах, когда исследователям не удавалось дать содержательное объяснение некоторым явлениям. Другие примеры должны продемонстрировать биологическую трансмутацию элементов. Если вера читателя в закон Лавуазье несколько поколеблется, его ещё больше удивит открытие, что многие объяснения, предлагавшиеся ему прежде, не имеют оснований или весьма непрочны и существуют лишь ради поддержания догмы о «неизменности элементов».

Например, утверждают, что если растение обогащается элементом, которого прежде в нём не было, то оно «очевидным образом» взяло его из почвы или из сосуда, в котором проводился опыт. При этом употребляют выражения «сконцентрировало», «избирательно закрепило» и тому подобные — и вопрос считается закрытым. Те, кто пользуется такими выражениями, никогда не измеряли общее содержание рассматриваемого элемента ни в экспериментальном сосуде, ни в почве до выращивания и после него. А это следовало сделать хотя бы для того, чтобы установить, осталось ли в сосуде то, что поступило в растение. Много говорят о возможном источнике «за счёт миграции», но откуда происходит такая миграция? И почему? Каким образом вещество проходит через непроницаемую почву?

Итак, нам необходимо полностью изменить свой образ мыслей и осторожнее относиться к тому, какие положения мы принимаем на веру. Процитируем Ф. Дагогне, который в книге «Атомы» выступает против упрощённых объяснений многих коллег. Вот лишь один из его примеров — о дыхании: «CO₂ выдыхается до того, как поступает кислород; точнее, образование пировиноградной кислоты или ацетилкоэнзима А происходит без его участия или, по крайней мере, без его прямого воздействия. Как далеко мы ушли от Лавуазье и первых биохимиков, полагавших, что дыхание есть горение».

Выдающийся физик Бриллюэн охотно признавал, что не все законы физической химии, выведенные из экспериментов с неживой материей, обязательно справедливы в отношении живой материи³. Он приводил пример одного из законов термодинамики — закона деградации энергии, который, по его мнению, заведомо неверен в биологии. В биологии всё обстоит наоборот: жизнь есть борьба против деградации материи. Жизнь поддерживает сила, противоположная энтропии, — «отрицательная энтропия»! Объяснения физиков, пытающихся представить этот закон Карно как абсолютный закон, всегда справедливый и применимый к «живому», поражают наивностью. Они не оспаривают подтверждённый опытами факт, что живое выделяет энергию, но заявляют, что живое существо получает эту энергию из окружающей среды. Зачем же тогда ссылаться на второй закон Карно — Клаузиуса, который справедлив лишь в замкнутой среде, где отсутствует какой-либо обмен с внешним миром? К энтропии — положительной или «отрицательной» — это не имеет отношения. Всё это пустые слова. Ж. Рюэфф заявлял, что Клаузиус, формулируя свой принцип, «совершил смелое, если не рискованное обобщение, ибо этот принцип справедлив лишь для изолированных систем, образованных независимыми друг от друга элементами»⁴.

³ Vie, Matière et Observations. Paris: Albin Michel, 1959.

⁴ J. Rueff. Les Dieux et les Rois. Paris: Hachette, 1967.

Нетрудно увидеть, что сама жизнь находится в полном противоречии с законом энтропии. Почему? В чём здесь тайна? Мы этого не знаем. Но мы видим, что существуют необъяснимые явления, которые нам предстоит расшифровать — средствами химии, физики или биологических трансмутаций.

Физика

Все законы классической физики были выведены из опытов с неживой материей. Принцип расхождения упругих волн — акустических, баллистических, световых или материальных, вообще всех физических волн, распространяющихся в неживой материи, — неприменим к биологии. Такие физики, как Уатан, Адамс, Мак-Леннан, Пенроуз и Персиваль, показали связь между нарастанием энтропии (деградацией энергии или, точнее, увеличением степени молекулярного беспорядка) и замедлением волн. Вслед за Коста де Борегаром можно говорить о единстве физики, законы которой применительно к неживой и живой материи подобны лицевой и оборотной сторонам: они неразделимы и дополняют друг друга. Здесь мы узнаём представление, лежащее в основе дальневосточной философии, — инь и ян, единый принцип, имеющий два лица.

Физики не были удивлены этим известием: биологические трансмутации представлялись им осмысленными. В некотором отношении они их ожидали. Это соответствовало естественному порядку вещей. Именно поэтому физики первыми оказали им поддержку. Отвергать биологические трансмутации заранее, ссылаясь на ядерную физику — науку, основанную на наблюдениях над неживой материей, — значит обнаруживать непонимание этой двойственности (инь и ян), существующей во всех областях физики.

Крупнейшие учёные теперь признают, что ни химия, ни физика неживой материи не могут быть во всей полноте применены к живой материи. Лауреат Нобелевской премии Сент-Дьёрдьи весьма хорошо выразил эту мысль, рассказывая о своём несогласии с физиками прежних времён: «Это делает отношения между физиком и биологом довольно тонкими. [...] Если бы я всегда принимал заключения физика, то отказался бы от этого направления исследований. Я рад, что не сделал этого». Он пришёл к выводу, что молекулярной биохимии недостаточно для понимания происходящего в живой материи: необходимо спуститься на ступень ниже в её строении и изучать атом, поскольку именно на субатомном уровне происходит то, что нам неизвестно. Иначе говоря, физика — наука о вероятностях, а биология — наука о невероятном¹. Невероятное, несомненно, происходит, поскольку квантовая механика опирается лишь на статистику. Но в биологии дело обстоит иначе. Электрон совершает один вполне определённый скачок и никогда не промахивается мимо цели. (Это объясняет малое количество требуемой энергии.) Почему? Этот факт побудил Сент-Дьёрдьи написать: «Даже квантовую механику следует усовершенствовать, чтобы она была применима к анализу большинства проблем биологии». Мы словно повисли в воздухе!

¹ Szent-Gyorgyi. Introduction to a Submolecular Biology. Academic Press, London, 1960.

Признаем, однако, что Сент-Дьёрдьи и другие исследователи, идущие тем же путём, лишь скользнули по поверхности атома. Они увидели только происходящее во внешнем слое. Тем самым они остались в пределах физической химии в её нынешнем понимании, то есть физического изучения движения электронов во внешних оболочках. (Электроны, переходя в «возбуждённое» состояние, перескакивают на уровни, отличные от уровней их обычных орбит.)

Далее будет неоднократно показано, что существуют другие биологические явления, которые невозможно объяснить движением электронов, то есть средствами химии или физической химии, вследствие нередко обнаруживающейся несовместимости биологии с этими науками.

Л. де Бройль признаёт эту несовместимость в книге «Материя и свет». Он задаётся вопросом, «помогут ли новые представления физики понять, почему классические методы объективной науки с трудом приспосабливаются к области живого». Современная физика, сложившаяся во второй половине XX века, уходит корнями в квантовую механику. Она начала формироваться благодаря Бору и Планку, обрела точность благодаря Л. де Бройлю в начале нынешнего столетия, а к 1960 году получила развитие в работах Габора и Бриллюэна. Затем появились Йорден, Анжье, Давилье и другие исследователи, которые обратились к наблюдениям, заставившим их предположить, что микроскопическая физика неживой материи не всегда действительна для живой материи, части которой взаимозависимы. Все эти части согласованы между собой и явно взаимодействуют; иначе не было бы жизни. Всё это уводит нас далеко от Эйнштейна, Гейзенберга, Шрёдингера и Дирака. Сейчас широко признаётся, что молекулярная реакция в живой материи управляется изменением положения электронов на их орбитах (а значит, изменением их энергии) и что химическая реакция первоначально подготавливается на субатомном уровне. Но изучение атома необходимо углубить ещё больше — не только потому, что неизвестно, почему и каким образом эти электроны «приходят в движение», но и потому, что в самом сердце атома действуют другие явления.

Сегодня физики вынуждены признать, что на субатомном уровне такие законы, как сохранение массы или энергии, соблюдаются не всегда — даже в физике неживой материи. Бор ещё давно признавал, что нельзя заранее утверждать применимость закона сохранения на уровне атома. Ж. Дебьес, директор Центра ядерных исследований в Сакле, отмечал, что испускание π-мезонов сопровождается внезапным увеличением массы и энергии системы. (Следовательно, энергия увеличивается не за счёт потери массы; масса также возрастает.) Дебьес пишет: «Ещё предстоит выяснить, сохраняют ли силу закон сохранения массы и закон сохранения энергии при скорости обмена порядка 10⁻²³ секунды». Подобные обстоятельства побудили Р. Фюрона заметить: «Быстрое развитие наших научных знаний исключает всякую ортодоксию и конформизм» (журнал Revue Générale des Sciences, Париж).

Примем эти уроки скромности от наших выдающихся учёных. Тогда мы сможем без заранее установленной цели познакомиться с последующим исследованием. Закон Эйнштейна E = Mc² не следует заранее принимать за абсолютный. Сам Эйнштейн указывал на пределы действия этого закона «специальной теории относительности» — специальной потому, что она применима лишь к движениям без ускорения и без криволинейной траектории. (Первый постулат Эйнштейна допускает применимость его закона лишь при равномерном и прямолинейном движении.) Ещё одно ограничение, отмеченное Эйнштейном, состоит в том, что этот закон действует лишь при принятии второго постулата — постоянства скорости света «c». Затем он заявляет, что этот же постулат отменяется его общей теорией относительности: в противном случае невозможно было бы объяснить искривление света под действием сильного гравитационного поля¹. Возьмём световой луч от звезды, проходящий вблизи края Солнца. Звезда становится видимой раньше, чем следовало бы из расчёта, предполагающего прямолинейное распространение света. (Это явление наблюдали во время солнечных затмений.) Предполагалось, что причиной может быть дифракция, происходящая при прохождении света через солнечную хромосферу (или, возможно, только через её «корону»), иначе говоря, когда луч проходит через область более плотную, чем космический вакуум. Такое явление подразумевает изменение скорости света, которая уменьшается или увеличивается в зависимости от плотности пройденной среды. Тогда по этому искривлению можно было бы вычислить показатель преломления солнечной хромосферы.

¹ Постоянная скорость изображается прямой линией. Если движущемуся телу сообщить положительную энергию, линия изгибается вверх. Отрицательная энергия X уменьшает скорость и заставляет линию изгибаться вниз. Ускорение под действием тяготения искривляет свет. Его скорость уже не остаётся постоянной.

Я мог бы продолжить перечисление «слабостей» современной физики в её нынешнем практическом применении. Однако одни только рассуждения о том, что не все виды энергии, действующие в биологии, имеют ту же природу, что и энергия тяготения, потребовали бы многих страниц.

Нет ни малейшего сомнения, что в своей области Лавуазье был совершенно прав. Понятно и почему. Химия — наука о соединении атомов; более конкретно она изучает изменения связей между электронами внешних оболочек атомов, объединяющихся в молекулы.

Обозначения в ядерной физике

Когда речь идёт об атомном ядре, химического символа атома бывает недостаточно. Нередко необходимо указывать общее число частиц, то есть протонов и нейтронов (и те и другие представляют собой нуклоны, или частицы ядра). Дело в том, что природные элементы состоят из атомов разных разновидностей: у всех атомов одного элемента одинаковое число протонов и электронов, поскольку нормальный атом электрически нейтрален, но обнаружилось, что число нейтронов в ядре может различаться. Нейтрон получил своё название благодаря электрической нейтральности. Его масса почти равна массе протона.

Атомы с одинаковым числом протонов, но различным числом нейтронов называются изотопами. Их записывают так: ²⁴Mg, ²⁵Mg, ²⁶Mg (это стабильные, нерадиоактивные изотопы магния). Такая запись означает, что в их ядрах содержится соответственно 24, 25 или 26 нуклонов. Поскольку все они имеют по 12 протонов, число нейтронов легко найти вычитанием. Аналогично записывают ¹⁰B и ¹¹B для бора, ¹²C и ¹³C для углерода, ²⁸Si, ²⁹Si и ³⁰Si для кремния и так далее. Можно также встретить записи ¹⁶₈O, ¹⁷₈O, ¹⁸₈O — это три стабильных изотопа кислорода. Малый индекс 8 означает, что в изотопе с числом 16 имеется 16 − 8 = 8 нейтронов, в изотопе с числом 17 — 17 − 8 = 9 нейтронов, а в изотопе с числом 18 — 18 − 8 = 10 нейтронов.

Явление биологической трансмутации относится к атомным ядрам, однако наиболее важные и распространённые трансмутации, как оказывается, происходят главным образом с первыми двадцатью элементами и в меньшей степени со следующими десятью (из общего числа 92 элементов). Элементы располагаются по порядку в соответствии с числом их протонов (и электронов). Так, первым идёт водород (H), имеющий только один протон и один электрон. Затем следует гелий (He) с двумя протонами, литий (Li) с тремя и так далее.

Мы выбрали упрощённые обозначения, чтобы они были понятны каждому. Наша задача не в том, чтобы разрабатывать теоретические объяснения, а в том, чтобы наблюдать факты, не поддающиеся пониманию в терминах химических реакций. При их объяснении иногда может оказаться полезным сравнение с химией. Действительность слишком сложна, чтобы всегда быть доступной нашему нынешнему научному знанию. Например, мы не знаем, почему при электролизе (если не происходит испарения) на электродах выделяются водород и кислород в газообразной форме, хотя в воде они не существуют в таком виде.

Никто толком не знает, что происходит при катализе и даже при химической реакции (например, если не принимать во внимание мгновенные значения энергии). Никто не знает, как происходит переход от бодрствования ко сну, как действует аспирин и так далее. Вот почему здесь мы будем избегать теорий. Будут показаны только результаты, а также явления, которые наблюдали прежде, но оставляли без объяснения.

В последующих главах будет дано много ответов. Мы приведём систематические опыты, поставленные для проверки выводов, сделанных за последние десять лет. Все меры предосторожности будут изложены кратко, чтобы не становиться на позицию специалиста по анализу минеральных веществ.

Возможно, некоторые химики и физики-ядерщики почувствуют себя задетыми. Биологическая трансмутация — новая наука, у которой пока нет собственного языка, и поэтому нам приходится пользоваться привычными всем «старыми» символами: иного способа быть понятыми у нас нет.

В исследовании, подобном настоящему, довольно трудно избежать обращения ко многим обособленным областям науки. Пусть специалисты каждой отдельной области простят нам такую дерзость. Иногда мы употребляем не вполне точный или не самый желательный термин — либо потому, что соответствующая область недостаточно знакома нам, либо потому, что узкоспециальные выражения сделали бы текст недоступным широкому кругу читателей. Это относится даже к самим специалистам: широкий синтез, который здесь намечен, выводит основное содержание работы за пределы любой отдельной дисциплины. Прежде всего хочется надеяться, что ради упрощения ни одна сторона этого изложения не была искажена.

Мы предложили символ «:=:», отличающийся от знака «=», принятого в математике или химии и указывающего на две валентности, а также от знака «⇄», используемого в химических реакциях для обозначения обратимости. Если требуется показать только одно направление реакции, то в химии пишут: 2Na + O → Na₂O.

Для реакций того типа, который встречается при биологических трансмутациях, мы, чтобы подчеркнуть отсутствие химической реакции и избежать путаницы, записываем: Na + O := K. Такая запись означает реакцию слева направо. Здесь нет той обратимости, которая встречается в химии, где в конце концов может установиться равновесие между атомами слева (составными частями) и соединённой молекулой справа. Когда же для наших реакций используется обозначение «:=:», оно означает, что реакция обратима, но не при участии одних и тех же действующих веществ. Необходимы разные ферменты: одни могут образовываться только в организме животных, другие — только в растениях.

Реакции могут происходить и путём вычитания. Нитрат калия в селитре, обнаруживаемой в известковой штукатурке стен, происходит из кальция, когда бактерии вызывают вычитание водорода из середины атома кальция. Кальций − водород = калий, или ⁴⁰Ca − ¹H = ³⁹K.

Таким образом, можно видеть, что у калия два источника: натрий плюс кислород и кальций минус водород. Из этих биологических трансмутаций вырисовывается закон: в реакциях на ядерном уровне атома всегда участвуют водород и кислород. В биологии существуют не только химические реакции с кислородом (окисление) или водородом (восстановление). Имеется явление более глубокое, чем простое «сцепление» электронов внешних оболочек.

Полезно знать, что для упрощения записи мы очень часто указываем лишь число нуклонов (сверху слева от символа). Так поступают потому, что предполагают: читатель знает число протонов по периодической таблице Менделеева, а одного этого числа достаточно, чтобы определить элемент. Например, увидев обозначение Na, мы знаем, что это натрий; повторно указывать количество протонов только для того, чтобы ещё раз обозначить натрий, было бы излишне.

Однако из практических соображений можно записывать также число протонов. Если взять ₁₁Na + ₈O :=: ₁₉K, то, складывая числа протонов (они записаны снизу слева), автоматически получаем атомный номер калия.

Тот же способ применялся бы и для других элементов.

Полная запись имеет вид: ²³₁₁Na + ¹⁶₈O :=: ³⁹₁₉K. Числа слева в сумме дают числа в крайней правой части. Важно обратить внимание: в записи такого типа число сверху слева означает не атомную массу, а число нуклонов.

I. Необычные наблюдения

О курах

Мои родители держали несколько кур в курятнике, примыкавшем ко двору. Мы жили во французской Бретани, где мой отец состоял на государственной службе. В этой местности было много сланца и гранита, но совершенно не было известняка. Известняк курам никогда не давали, и всё же каждый день в сезон яйцекладки они несли яйца с известковой скорлупой. Тогда я ещё не задавался вопросом, откуда берётся этот известняк, но меня заинтересовало другое наблюдение: когда кур выпускали во двор, они без устали разгребали землю в поисках разбросанных по ней частиц слюды. (Слюда — одна из составных частей гранита, наряду с кварцем и полевым шпатом; все они являются компонентами кремнезёма. В ту пору, когда я учился в начальной школе, это было всё, что я знал.) Я заметил, насколько определённым был выбор кур, когда после дождя выглядывало солнце: сотни хорошо промытых, видимых глазу частиц напоминали крошечные зеркальца. По следам от куриных клювов легко было проследить, что происходило.

Никто не мог объяснить мне, почему куры разгребают слюду, а не песок. Всякий раз, когда резали курицу, я видел, как мать вскрывала её мускульный желудок и находила там мелкие песчинки, но никогда — слюду. Куда же девалась эта слюда? В желудок? Зачем курица проглатывала этот минерал? Вопрос занимал меня и, как всё загадочное, оставался в подсознании, потому что мне очень хотелось получать «твёрдые и логичные» объяснения — ответы на детские «почему».

О раскалённых печах

В классе начальной школы того городка, где я жил, нас обогревала простая чугунная печь. На дымовой трубе имелась заслонка для регулирования тяги; кроме того, можно было задвигать или выдвигать зольник. Топили главным образом старым дубом. Когда дрова разгорались, печь очень скоро начинала «гудеть» и раскалялась докрасна. Тогда все жаловались на головную боль. Поэтому назначали «ответственного», который должен был прикрывать заслонку или задвигать зольник, как только печь начинала краснеть.

Учитель говорил нам, что головная боль вызывается угарным газом, выделяемым печью, когда она раскаляется докрасна. Между тем в школе учили, что при медленном горении выделяется угарный газ (CO), тогда как быстрое горение даёт углекислый газ (CO₂), менее опасный. Нам советовали не спать в комнате, где стоит печь со слабой тягой.

Я никак не мог этого понять. Ведь если печь краснеет, значит, тяга у неё хорошая, даже очень хорошая, и угарный газ образовываться не должен. Все объяснения, которые я впоследствии получал от учителей в ответ на свои вопросы, были настолько неубедительны, что и эта загадка осталась в моём подсознании.

Научное объяснение сводилось к следующему: раскалённый докрасна чугун становится пористым и пропускает CO из печи наружу, вместо того чтобы газ уходил по дымовой трубе. Когда я возражал, что при быстром, полном сгорании угарный газ образовываться не может, мне отвечали, что CO₂ проходит сквозь раскалённый чугун, обогащается углеродом и превращается в угарный газ. Но тогда сам чугун должен со временем лишиться своего углерода! Я никогда не видел, чтобы несколько сотен граммов углерода (приблизительно 40 граммов на килограмм чугуна) исчезли из чугунной печи, превратив её в стальную! Эти сотни граммов углерода сгорели бы очень быстро! Даже если раскалённый чугун и становится пористым, я не верю, что при соприкосновении CO₂ с чугуном образуется угарный газ. Если бы угарный газ (CO) возникал, он сразу сгорал бы с образованием CO₂. Более того, наше объяснение опирается на нереальные условия: ведь если печь имеет хорошую тягу, внутри неё существует разрежение. А это означает, что, если чугун порист, никакой газ из него просачиваться не будет; напротив, воздух станет засасываться через пористую стенку!

Но что же происходило на самом деле? Несомненно, раскалённая докрасна печь в закрытом помещении вызывает отравление угарным газом, иногда смертельное.

Объяснение всего этого пришло ко мне косвенным путём, когда мне было пятьдесят лет, хотя ещё в детстве я неоднократно сталкивался с этой загадкой. Пришлось ждать до 1955 года, когда целая череда несчастных случаев со смертельным исходом заставила меня усомниться в теории «неизменности материи». Несмотря на соблюдение предписаний официальных инстанций, люди продолжали погибать от отравления угарным газом; при этом многочисленные анализы подтверждали, что пострадавшие не могли вдыхать угарный газ. Я перешёл Рубикон и вместе с сотрудниками (одиннадцать из них были инженерами, окончившими лучшие высшие школы Франции) предпринял длительную серию опытов. Мы заручились помощью государственных лабораторий, а также сотрудничеством многих врачей для проведения анализов крови. Я отказался от своего постулата о неизменности материи, чтобы подтвердить или опровергнуть гипотезу об истинной причине смерти, решив сосредоточиться исключительно на результатах, какими бы они ни оказались.

Между тем весной 1959 года я пришёл к выводам, которые и позволили найти объяснение. Были составлены балансы для групп рабочих. Сам министр Сахары Жак Сустель, этнолог, предоставил мне возможность провести обстоятельное исследование вблизи нефтяных скважин. Несмотря на господствовавшие классические представления, летом я решился опубликовать эти необычные балансы с химической и физической точек зрения. Они были результатом исследований, проведённых мною при участии крупнейших специалистов по органической химии, а также профессоров медицины, считавших, что мои выводы имеют прочную основу.

Как высокопоставленный государственный служащий Франции, я имел редкую привилегию пользоваться услугами любой государственной лаборатории. Поэтому я мог привлечь к сотрудничеству выдающихся руководителей специализированных лабораторий, университетских профессоров и других исследователей (ведь в наши дни невозможно поручить одной лаборатории проведение разнородных опытов). Эта привилегия оказалась чрезвычайно полезной. Без такого объединения разных дисциплин моя задача была бы невыполнима. Ни один специалист, действующий в одиночку, не добился бы успеха. Я благодарю всех выдающихся учёных, которые оказали мне поддержку своими знаниями и квалификацией и тем самым дали мне возможность доказать и подтвердить справедливость моих теорий.

О…