EDITION
ЧТО ТАКОЕ ТЕОСОФИЯ?
Теософия как внутреннее знание и самопознание, а не членство в организации.
Исследовать издание ↗
Базовое издание | Berlin: Verlag von Carl Duncker (C. Heymons), 1882; полное издание; предисловие автора: сентябрь 1882 |
Автор | Эдуард фон Гартман |
Переводчик | Михаил Титов |
Жанр | Исторический первоисточник, Религиозно-философская литература |
Тематика | Сознание, Нравственная философия, Религиозная философия, Сравнительное религиоведение |
Издательство | Дом Камбо |
Год написания оригинала | 1882 |
Год издания TITOV Edition | 2026 |
Язык | Русский |
Оригинальное название | Die Religion des Geistes |
Казань, ул. Шмидта, 8 · Выдача после подтверждения
Полная книга доступна читателям с активной подпиской.
Что остаётся от религии, когда внешняя форма перестаёт быть её последним основанием?
Эдуард фон Гартман · Die Religion des Geistes · Перевод Михаила Титова
Книга не строит новую конфессию. Она задаёт более требовательный вопрос: из чего состоит религиозное сознание и как его содержание может стать свободным нравственным действием?
Гартман исследует религию как человеческую функцию. Начинает с психологии: с того, как складывается религиозное отношение в представлении, чувстве и воле.
Последние разделы переводят вопрос к этике: благодать не должна оставаться идеей или переживанием. Она обнаруживается в нравственной деятельности и участии в судьбе целого.
Религия есть прежде всего психическое явление в человечестве; эта точка зрения необходимо должна служить исходным пунктом при рассмотрении религии.
Эдуард фон Гартман · A.I.§1 · Перевод Михаила ТитоваПсихологический анализ порождает метафизический вопрос; метафизическое основание должно получить этическое продолжение.
От представления, чувства и воли — к единству веры и благодати.
Как мыслить Бога, человека и мир, не уничтожая ни единство, ни различие?
От внутреннего преображения человека — к деятельности и объективному процессу спасения.
Человек не сводится к одной способности. Три момента становятся единой религиозной функцией.
Знание о религиозном объекте ещё не исчерпывает религиозного отношения. Чувство даёт ему глубину, а воля — реальную действенность.
Религиозное мировоззрение и интеллектуальное признание содержания веры. Что человек считает истинным?
Настроенность, доверие, примирение и ответ сердца. Что человек переживает как действительно значимое?
Нравственная энергия, самоопределение и действие. Каким становится человек благодаря своей вере?
В главе о единстве религиозной функции Гартман не просто складывает эти три способности. Он пытается показать их функциональную нераздельность — религия возникает не из части человеческой жизни, а из её целого.
Одна из самых точных структур книги: каждому человеческому моменту религиозного отношения соответствует своя сторона благодати.
Благодать откровения — сфера представления. Религиозное содержание становится осознанным, получает форму убеждения.
Благодать искупления — сфера чувства. Переживание разделённости движется к примирению и внутреннему миру.
Благодать освящения — сфера воли. Религиозное содержание преобразует нравственную настроенность и действие.
Вера столь же активна, как благодать
Эдуард фон Гартман · A.II.§1 · Перевод Михаила ТитоваГартман проходит через теизм и абстрактный монизм к собственному проекту конкретного монизма: Бог и человек должны мыслиться в реальном единстве, сохраняющем свободу и ответственность.
Сохраняет личное отношение, различие и язык благодати, но рискует мыслить Бога и человека как внешних друг другу.
Удерживает абсолютное единство основания, но может растворить индивидуальность и пространство нравственного выбора.
Ищет более сложное единство, внутри которого различие, ответственность, свобода и духовная жизнь остаются реальными.
Метaфизический вопрос становится антропологическим: человек переживает зависимость от мира, но может осознать другое основание своей свободы.
Мир и человек не самостоятельны перед абсолютным основанием бытия. Религиозное отношение требует мыслить эту зависимость не как оковы, а как структуру бытия.
Свобода, в философии Гартмана, не есть произвольная независимость. Она раскрывается в согласовании воли с нравственным и религиозным смыслом целого.
Книга удерживает одновременно две перспективы: человек нуждается в искуплении — и человек способен стать участником преобразования мира.
От пробуждения благодати — к её нравственным плодам. Гартман ведёт религиозную философию через внутреннее преобразование к объективному процессу спасения.
В финальном движении книги субъект перестаёт быть единственным центром своих религиозных усилий. Нравственная зрелость означает сотрудничество в более широком процессе — выход от заботы о себе к деятельности ради целого.
Финальные разделы рассматривают дисциплину, искусство, молитву, таинства и служение слову. У каждого есть историческая функция. Но ни одна форма не должна подменять внутреннюю работу.
Церковная дисциплина, общая практика, искусство и слово могут пробуждать религиозную жизнь.
Зрелое сознание переносит центр религиозной жизни из внешнего действия во внутреннее отношение.
Истинная проверка религиозного содержания — его способность стать нравственным действием.
Раскройте каждую часть, чтобы увидеть историческую последовательность разделов в русском MASTER. Нумерация авторская; границы глав не переставлены.
Понятия возвращаются по мере движения книги: из психологии — в метафизику, из метафизики — в этику. Здесь собраны опорные значения из издательского приложения.
Перед вами перевод конкретного исторического издания — не сокращённое изложение, не современная переделка и не сборник избранных фрагментов.
Eduard von Hartmann. Verlag von Carl Duncker (C. Heymons). Систематическая часть философии религии после исторического исследования религиозного сознания.
Перевод с немецкого Михаила Титова. Сохранена авторская структура, последовательность рассуждений, исторические сноски и понятийный язык.
Карта трёх движений; философский лексикон; три благодати и три веры; теизм и монизм; путь от культа к жизни.
Сначала пройдите авторский путь последовательно. Во второй раз используйте три пересекающиеся линии и следите за тем, как меняется один и тот же термин.
От A.I к A.II, затем к этике: как представление, чувство и воля получают божественную сторону и нравственное следствие.
От религиозного объекта к антропологии: почему у Гартмана одно основание не уничтожает свободу и личность.
Перечитайте последние разделы в свете первых: в какой момент религиозная организация должна уступить место зрелой жизни.
От философии религии Эдуарда фон Гартмана — к немецкой мистике, теософии, герметизму и философии природы. Все шесть изданий указаны в разделе «Что читать далее» твоего MASTER.
Теософия как внутреннее знание и самопознание, а не членство в организации.
Исследовать издание ↗Воля, воображение, сознание и внутренняя сила в духовной практике.
Исследовать издание ↗Внутренний свет, свобода воли, София и духовное возрождение.
Исследовать издание ↗Тьма и свет, воля и новое рождение в первоисточнике немецкой мистики.
Исследовать издание ↗Божественный Ум, космос, человек и духовное возрождение.
Исследовать издание ↗Алхимия, натурфилософия, медицина и духовное преобразование.
Исследовать издание ↗Краткая навигация для читателя, который впервые входит в философскую систему Гартмана.
Книга продолжается в журнале TITOV.STORE четырьмя самостоятельными цифровыми выставками: общей картой системы, исследованием благодати и веры, метафизикой конкретного монизма и финальным маршрутом от внешнего культа к внутреннему служению.
Психология религии → метафизика Бога, человека и мира → этика благодати и объективного процесса спасения.
Открыть цифровую выставку ↗Три формы благодати и веры, пробуждение, преобразование настроенности, освящение и плоды религиозного процесса.
Исследовать GRATIA ↗Почему Гартман ищет путь между внешним теизмом и абстрактным монизмом — и как это меняет понимание Бога, свободы и мира.
Войти в метафизику ↗Молитва, таинства, проповедь, служение слову и внутренний культ как финал религии имманентного духа.
Пройти финальный маршрут ↗Её подлинный вопрос — не только во что человек верит, но что происходит с его сознанием, свободой, волей и жизнью.
Эдуард фон Гартман · Религия духа · TITOV EDITION · 2026
Базовое издание | Berlin: Verlag von Carl Duncker (C. Heymons), 1882; полное издание; предисловие автора: сентябрь 1882 |
Автор | Эдуард фон Гартман |
Переводчик | Михаил Титов |
Жанр | Исторический первоисточник, Религиозно-философская литература |
Тематика | Сознание, Нравственная философия, Религиозная философия, Сравнительное религиоведение |
Издательство | Дом Камбо |
Год написания оригинала | 1882 |
Год издания TITOV Edition | 2026 |
Язык | Русский |
Оригинальное название | Die Religion des Geistes |
Мы отправляем книги и натуральные продукты по России и помогаем выбрать удобный способ получения. Бумажные издания и физические товары отправляются службами доставки, а электронные книги предоставляются в цифровом формате.
Отправляем заказы по всей России. Для доставки доступны СДЭК & OZON и Почта России.
Стоимость, сроки и доступные способы получения определяются при оформлении заказа.
Вы можете забрать заказ самостоятельно в пространстве «Дом Камбо» по адресу: Казань, ул. Шмидта, 8, напротив Корстона.
Выдача осуществляется по предварительному согласованию. Пожалуйста, дождитесь подтверждения готовности заказа перед визитом.
Электронные издания не требуют доставки. После успешной оплаты цифровые материалы предоставляются в соответствии с условиями выбранного товара.
Возможность отправки за пределы России, сроки и стоимость уточняются индивидуально перед оплатой.
Если вам нужна международная отправка, пожалуйста, свяжитесь с нами до оформления заказа.
Доступные способы оплаты отображаются при оформлении заказа. После подтверждения оплаты мы приступаем к обработке заказа в соответствии с условиями покупки.
Напишите нам — поможем уточнить наличие, формат издания, способы оплаты и доставки.
TITOV.STORE — пространство книг, знаний и натуральных продуктов, созданное Михаилом Титовым. Здесь соединяются издательская работа, исследование первоисточников и внимательный подход к выбору продуктов для повседневной жизни.
Мы стремимся не просто продавать товар, а помогать человеку ориентироваться в книгах, продуктах и форматах личной работы.
Для нас важны происхождение, содержание, качество выбора и уважение к пути каждого человека.
Издания TITOV EDITION, редкие переводы, исторические первоисточники и тексты, которые сложно найти в обычных магазинах.
Чай, грибные комплексы, добавки и другие продукты для внимательного, осознанного выбора.
Если вам сложно выбрать книгу, продукт или формат обращения, можно написать напрямую и получить человеческий ответ.
Исторический контекст, философия и исследования, раскрывающие содержание произведения.
Открыто 20% текста издания «Религия духа — Эдуард фон Гартман. Психология, метафизика и этика религии».
ЭДУАРД ФОН ГАРТМАН
РЕЛИГИЯ ДУХА
Перевод с немецкого языка — Михаил Титов
TITOV EDITION
Издательство «Дом Камбо» · Казань · 2026
Эдуард фон Гартман
Религия духа
Оригинальное издание: Eduard von Hartmann. Die Religion des Geistes. Berlin: Verlag von Carl Duncker (C. Heymons), 1882.
Перевод с немецкого языка: Михаил Титов.
Издательская подготовка: TITOV EDITION.
Издательство: «Дом Камбо». Казань, 2026.
TITOV.STORE · titov.store
E-mail · michael@titov.store
ПРЕЖНИЕ СОЧИНЕНИЯ АВТОРА 4
ПРЕДИСЛОВИЕ 5
ВВЕДЕНИЕ TITOV EDITION 8
От религиозного сознания к религии духа 8
Как читать эту книгу 10
A. Психология религии 11
I. Религиозная функция как односторонне человеческая 11
1. Религиозная функция как представление 11
2. Религиозная функция как чувство 35
3. Религиозная функция как воля 65
II. Религиозное отношение как двусторонняя, божественная и человеческая функция 74
1. Благодать и вера вообще 74
2. Благодать откровения и интеллектуальная вера 82
3. Благодать искупления и вера сердца 97
4. Благодать освящения и практическая вера 109
B. Метафизика религии 118
I. Метафизика религиозного объекта, или Теология 118
1. Бог как момент, преодолевающий зависимость от мира 119
2. Бог как момент, обосновывающий абсолютную зависимость 136
3. Бог как момент, обосновывающий свободу 166
II. Метафизика религиозного субъекта 183
1. Религиозная антропология 183
2. Религиозная космология 237
C. Этика религии 267
I. Субъективный процесс спасения 267
1. Пробуждение благодати 267
2. Развёртывание благодати 277
3. Плоды благодати 291
II. Объективный процесс спасения 301
ПОСЛЕСЛОВИЕ 322
Когда религия становится внутренней работой 322
ПРИЛОЖЕНИЯ TITOV EDITION 324
Приложение I. Карта книги: три движения «Религии духа» 324
Приложение II. Лексикон ключевых понятий 326
Приложение III. Три формы благодати и три формы веры 328
Приложение IV. Теизм, абстрактный монизм и конкретный монизм 329
Приложение V. От культа к жизни: финальная схема книги 330
ОБ АВТОРЕ 331
О ПЕРЕВОДЧИКЕ 332
ЧТО ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ 333
КОНТАКТЫ 334
НАШЛИ ОШИБКУ? 335
РЕЛИГИЯ ДУХА
(вышедшие в том же издательстве)
Философия бессознательного. Девятое, расширенное издание в 2 томах. (С тремя предисловиями, приложением «К физиологии нервных центров» и многочисленными дополнениями.) 61 печатный лист. Цена 12 марок.
Феноменология нравственного сознания. Пролегомены ко всякой будущей этике. 56 печатных листов. Цена 16 марок.
Религиозное сознание человечества в ступенчатом ходе его развития. 40 печатных листов. Цена 10 марок.
Собрание исследований и статей общедоступного содержания. (Одновременно второе издание «Собрания философских трактатов»; содержит «Позитивную философию Шеллинга», «Афоризмы о драме», «Ромео и Джульетту Шекспира» и т. д.) 46 печатных листов. Цена 12 марок.
Критическое обоснование трансцендентального реализма. Второе, расширенное издание сочинения «Вещь в себе и её свойства». 12 печатных листов. Цена 4 марки.
Теоретико-познавательный реализм И. Г. фон Кирхмана. Критический вклад в обоснование трансцендентального реализма. 4½ печатного листа. Цена 2 марки.
Неокантианство, шопенгауэрианство и гегельянство в их отношении к философским задачам современности. Второе, расширенное издание «Разъяснений к метафизике бессознательного». 23 печатных листа. Цена 7 марок.
Бессознательное с точки зрения физиологии и теории происхождения. Второе, дополненное издание. С приложением, содержащим ответ на критику проф. Оскара Шмидта естественно-научных оснований «Философии бессознательного». 26 печатных листов. Цена 8 марок.
К истории и обоснованию пессимизма. 10 печатных листов. Цена 3 марки.
Кризис христианства в современной теологии. 9 печатных листов. Цена 2 марки 70 пфеннигов.
Саморазложение христианства и религия будущего. Второе издание. 9 печатных листов. Цена 3 марки.
Истина и заблуждение в дарвинизме. Критическое изложение теории органического развития. 11½ печатного листа. Цена 4 марки.
Политические задачи и состояние Германской империи. 4 печатных листа. Цена 1 марка.
О диалектическом методе. Историко-критические исследования. 8 печатных листов. Цена 2 марки.
К реформе высшей школы. 6 печатных листов. Цена 2¼ марки.
Название этой книги находит своё объяснение и оправдание в последнем разделе моей прошлогодней публикации «Религиозное сознание человечества в ступенчатом ходе его развития». Каждая из этих двух книг представляет собой самостоятельное целое и может читаться независимо от другой; однако, поскольку они соотносятся между собой как историческая и систематическая части философии религии, вместе они образуют внутренне связанное целое, которое я вправе назвать своим третьим главным трудом.
Форма исследования и в этой систематической части остаётся феноменологической, каковой она была и в исторической части. Исследование начинается здесь совершенно беспредпосылочно, с возможно более точного и непредвзятого анализа религиозного сознания; от этой психологической основы оно переходит к метафизическим постулатам религиозного сознания, которые повсюду обнаруживаются как высший синтез односторонних постулатов абстрактного монизма и теизма, и завершается раскрытием практических следствий религиозного сознания. Результат этого систематического исследования тот же, что и исторического, а именно — религия конкретного монизма; только здесь получает связное изложение то, что там, из имманентной критики натуралистических, абстрактно-монистических и теистических религий, развивалось как историческая задача современности.
От моих прежних религиозно-философских сочинений настоящая работа в формальном отношении отличается тем, что необходимая для прояснения моей точки зрения критика и полемика уже проделаны в них, а потому здесь можно тем беспрепятственнее заняться позитивным систематическим развитием предмета. То, что изложение, хотя оно позитивно и систематично, менее всего является догматическим, гарантируется уже его чисто феноменологической установкой; каждому читателю, если он признаёт правильным предложенный здесь феноменологический анализ содержания религиозного сознания, предоставляется — в соответствии с тем мировоззрением, с которым он уже пришёл, — по достижении конца решить, приписывать ли теоретическим постулатам религиозного сознания истинность, а его практическим следствиям обязательность, или же объявить всё содержание религиозного сознания вместе с его постулатами и следствиями иллюзией. В последнем случае эта книга, правда, уже не могла бы притязать на религиозный и этический интерес, но сохраняла бы в полной мере интерес психологический; ибо даже как иллюзия религия оставалась бы самой интересной и важной областью среди всех произведений человеческого духа и тем самым высшей проблемой психологии.
Предпринятая здесь попытка вывести всё существенное содержание религии, безотносительно к какой-либо определённой данной религии, исключительно из религиозного сознания не может притязать на новизну, поскольку сходные попытки уже предпринимались и другими (Кантом, Фихте, Гегелем, Бидерманом и т. д.); однако все эти предшественники, как видно уже из превосходного изложения в первой части «Философии религии» Пфлейдерера, либо не схватили проблему с достаточной точностью, либо не провели её последовательно и чисто, но большей частью использовали анализ религиозного сознания лишь как своего рода введение, из которого затем чем скорее, тем охотнее возвращались к апологетике определённой исторически данной формы религии. Я надеюсь, что мне удалось не только точно сформулировать задачу, но и последовательно провести её до конца и тем самым в формальном отношении сделать шаг дальше моих предшественников, а в содержательном — впервые предложить такую философию религии, которая измеряет индийское и палестинско-европейское развитие религии одной и той же мерой и снимает в себе относительную истину обоих. Если я добавлю пожелание, чтобы и в отношении языкового выражения предлагаемого содержания был заметен некоторый шаг вперёд — к простоте и ясности, — то всё же прекрасно сознаю, что трудности, лежащие в этой области, преодолены мною лишь весьма несовершенно и что именно здесь моим преемникам предстоит ещё многое сделать.
Чтобы предупредить недоразумения и злонамеренные суждения, я прямо отмечаю, что настоящее сочинение преследует исключительно научные цели и что мне совершенно чужда тенденция к практической агитации. Я очень хорошо знаю, что возрастающую вместе с культурным прогрессом отсталость массы по отношению к меньшинствам, несущим культуру, в настоящее время следует исчислять по меньшей мере столетиями и что поэтому должно пройти ещё по меньшей мере несколько человеческих поколений, прежде чем будет подготовлена почва для практического религиозного обновления в народе. Когда это обновление наступит после моей смерти, я спокойно предоставляю Провидению и надеюсь, что к тому времени наука уже давно уйдёт далеко вперёд и за пределы моих взглядов, хотя и не без того, чтобы сохранить труд моей жизни как один из строительных камней.
Берлин, сентябрь 1882 г.
Автор.
«Религия духа» — книга, которую полезно читать не как собрание готовых ответов, а как последовательное восхождение от самого факта религиозной жизни к её внутреннему основанию. Эдуард фон Гартман начинает не с догмата и не с конфессионального выбора. Его исходная точка — религиозное сознание как особая человеческая функция. Что именно делает представление религиозным? Чем религиозное чувство отличается от эстетического, чувственного или просто эмоционального переживания? Почему воля оказывается не дополнением к вере, а её завершением? Уже в первых разделах книга задаёт свой главный ритм: разбирать сложное явление на его внутренние силы, а затем вновь соединять их на более глубоком уровне.
Эта работа построена как цельная система. Первая часть — психология религии — исследует представление, чувство и волю, а затем выводит из их единства понятие веры. Вторая часть — метафизика религии — переносит вопрос к Богу, человеку и миру: к зависимости и свободе, к проблеме зла, к возможности искупления, к отношению абсолютного и индивидуального. Третья часть — этика религии — показывает, как религиозное отношение становится процессом: благодать пробуждается, развёртывается, преобразует настроенность, приносит плоды и, наконец, выводит человека за пределы заботы исключительно о собственном спасении — к участию в объективном процессе спасения мира.
Центральная внутренняя ось книги — триада откровения, искупления и освящения. Гартман рассматривает их не как изолированные догматические темы, а как три стороны единого движения. Откровению соответствует интеллектуальная вера, искуплению — вера сердца, освящению — практическая вера. Мысль, чувство и воля не остаются тремя этажами человеческой психики: в зрелой религиозной жизни они должны соединиться. Поэтому для автора недостаточно правильного представления о Боге; недостаточно и сильного религиозного чувства. Завершение происходит тогда, когда содержание религиозного отношения становится направлением воли и формой жизни.
Особое место занимает понятие благодати. Гартман последовательно освобождает его от образа внешнего дара, произвольно вносимого в человека извне, и ведёт к идее имманентной благодати — божественного основания, уже присутствующего в глубине религиозной жизни и нуждающегося в пробуждении и актуализации. Именно здесь становится понятной его критика внешней магии культа, сакраментального механизма и представления о спасении как о событии, совершаемом над человеком. Внутреннее не означает для Гартмана частное или субъективистское: напротив, чем глубже религия становится внутренней, тем сильнее она должна проявляться в нравственной деятельности и в отношении к целому.
Чтобы провести эту линию, автор сталкивает несколько больших способов мыслить Бога и мир. Теизм сохраняет личное отношение и живое религиозное напряжение, но рискует закрепить внешнее противостояние Бога и человека. Абстрактный монизм преодолевает внешность, но может растворить индивидуальность и саму драму религиозной жизни. Конкретный монизм задуман Гартманом как более высокий синтез: различие остаётся реальным, но укоренено в более глубоком единстве. Поэтому формула «реального единства с Богом» становится для книги не красивым мистическим образом, а философским узлом, соединяющим метафизику, религиозную психологию и этику.
Финальные страницы особенно важны для понимания всего замысла. Книга постепенно переводит религию от внешнего к внутреннему: от дисциплины и символической формы — к внутреннему культу; от внешних средств благодати — к психологическому углублению религиозного сознания; от церковной организации как самостоятельной силы — к «служению слову» и религиозно образованной жизни. Но этот путь не заканчивается уходом человека в себя. Напротив, Гартман завершает систему утверждением реальной жизни как истинного служения Богу. Внутреннее единство должно стать способностью действовать в объективном нравственном мировом порядке.
Такое построение делает «Религию духа» книгой двойного движения. Сначала она идёт внутрь — к структуре сознания, к настроенности, к вере, к благодати, к реальному единству. Затем из этой внутренней точки вновь выходит наружу — в историю, культуру, нравственную деятельность, общество и судьбу религиозных институтов. Поэтому её лучше читать медленно, удерживая связи между разделами. Термины здесь возвращаются многократно и каждый раз получают новое измерение: то, что сначала кажется психологическим понятием, позднее становится метафизическим, а затем — практическим.
Настоящее издание TITOV EDITION сохраняет полный ход авторского исследования: структуру, исторические сноски, внутренние переходы и характер понятийного языка. Издательские материалы, помещённые вокруг основного текста, предназначены не для замены чтения, а для навигации внутри него. Лучше всего пользоваться ими как картой: сначала пройти путь вместе с Гартманом, затем вернуться к приложениям и увидеть всю конструкцию сразу.
Не спешите начинать с метафизических тезисов. Логика Гартмана устроена так, что поздние формулы опираются на ранний анализ религиозной функции. Если пропустить психологию религии, понятия благодати, веры, реального единства и процесса спасения будут казаться более догматичными, чем они являются в авторской системе.
Особенно полезно отмечать повторяющиеся пары: внешнее и внутреннее; трансцендентное и имманентное; теизм и монизм; субъективный и объективный процесс спасения; чувство и настроенность; благодать и вера. В книге эти пары не остаются неподвижными противоположностями. Почти всегда задача автора — показать, какое более глубокое единство делает возможными обе стороны и одновременно снимает их односторонность.
И наконец, держите в памяти последнюю перспективу книги. Для Гартмана религиозное развитие проверяется не интенсивностью переживания и не богатством символики, а тем, во что превращается жизнь. Этот критерий делает длинный философский путь книги неожиданно конкретным.
Религия есть прежде всего психическое явление в человечестве; эта точка зрения необходимо должна служить исходным пунктом при рассмотрении религии. У животных религии ещё нет; жители других небесных тел могут иметь религию, если и постольку, поскольку в духовном отношении они подобны человеку. Мы можем опираться лишь на религиозные явления, данные опытом, а их субъектом без исключения является человек. Следовательно, все актуальные религиозные явления суть психические функции человека, а возможные скрытые задатки, предрасположенность или склонность к религии, существующие до и наряду с этими актуальными религиозными функциями, могут быть поняты лишь через понимание самих функций.
Религиозные явления могут возникать лишь тогда, когда наряду с субъектом, несущим функцию, полагается также объект, к которому они относятся. Чистое ощущение состояния как таковое никогда не могло бы претендовать на религиозный характер; оно может обрести его разве лишь тогда, когда выступает как сопутствующее состояние иной актуальной функции, которая, в свою очередь, приобрела характер религиозного явления благодаря своему отношению к объекту. Следовательно, вопрос состоит не в том, должен ли вообще быть положен объект, а в том, какого рода он должен быть, чтобы функции можно было приписать религиозный характер.
Функция, обращённая обратно на субъект, то есть имеющая своим объектом сам субъект, не может называться религиозной; примерами служат теоретическое самосознание, эвдемонистический эгоизм и чисто нравственная — ещё не религиозная — совесть. Чтобы функция, направленная на сам субъект, могла претендовать на религиозный характер, она должна быть истечением или следствием иной функции, уже обладающей религиозным характером благодаря отношению к объекту, не совпадающему с субъектом. Так, например, религиозно-нравственная совесть, или самооценка и самоопределение Я по религиозным критериям, возможна лишь потому, что эти религиозные критерии почерпаются откуда-то ещё, а не из функции субъекта, направленной на самого себя. Само собой понятно, что живые существа низшего порядка не могут служить человеку объектами религиозных функций; там, где кажется иначе, например при почитании священных животных, деревьев, камней и т. п., это впечатление возникает лишь потому, что наблюдатель не замечает: для верующего эти почитаемые объекты, несмотря на свою внешнюю форму, внутренне означают и представляют нечто совсем иное и несравненно более высокое, чем животные, деревья и камни. Объект также не может стоять на одной ступени с субъектом; повсюду, где люди возводятся в объекты религиозных функций, в основе лежит временная экзальтация фантазии либо к ней примешивается более или менее удачная попытка самообмана, если только речь не идёт о чисто византийском лицемерии без всякого самообмана.
Следовательно, объект функции, которую можно назвать религиозной, может быть лишь таким, который превосходит субъект, и притом не просто относительно, как один человек другого, а несравненно, как высшее существо — низшее. Поэтому религиозная функция предстаёт как отношение человеческого субъекта к объекту, несравненно его превосходящему; этот объект религиозной функции мы называем Богом, не желая пока сказать этим именем ничего иного или большего, чем содержится в данном определении. Всякий объект религиозной функции есть Бог; ничто не есть Бог, кроме как постольку, поскольку оно является объектом религиозной функции. Бог — понятие не научное, а религиозное; наука должна иметь с ним дело лишь постольку, поскольку она является наукой о религии. Разумеется, наука может и должна исследовать научным образом те объекты, которые служат религиозному сознанию как Бог; но тогда она исследует их не в той мере, в какой они суть Бог, то есть объекты религиозных функций, а такими, каковы они сами по себе либо в иных — нерелигиозных — отношениях к человеку и миру. Наука о религии — единственная отрасль науки, имеющая дело с ними именно в их качестве Бога.
Теперь мы можем определить религиозную функцию как отношение человека к Богу, или как отношение между человеком и Богом. Это определение, по-видимому, утрачивает силу лишь там, где атеизм отрицает существование Бога и тем не менее, как в буддизме, сохраняется весьма интенсивная религия; однако нетрудно увидеть, что эта видимость возникает лишь из заранее принятого реалистического взгляда на сущность Бога, который неприменим к буддийскому абсолютному иллюзионизму. И в буддизме Ничто есть: 1) абсолютное основание мира, а именно положительная причина иллюзии, полагающей мир; 2) абсолютное существо (хотя и ничтожное), постоянно лежащее в основании феноменального мира; 3) абсолютная цель мира, к которой стремится мировой процесс и в которой он находит абсолютное искупление; и 4) носитель и производитель того религиозно-нравственного мирового порядка, который представляет собой единственно истинное и постоянное в иллюзии и лишь благодаря которому иллюзорный мировой процесс становится действительным процессом спасения. Ничто в каждом из этих четырёх определений является объектом религиозной функции, или предметом религиозного отношения. Следовательно, буддизм есть атеизм не в том смысле, что он отрицает Бога, то есть объект религиозного отношения, а лишь в том, что он возводит Ничто — a privativum — в ранг Бога. Если бы он делал первое, то перестал бы быть религией; поскольку же он делает только второе, он остаётся религией и лишь ставит перед нами вопрос, как возможно обожествить Ничто, то есть избрать его объектом религиозного отношения, — вопрос, который здесь не должен занимать нас далее.
Если религиозная функция определена как отношение человека к Богу, то Бог как религиозный объект должен быть дан или положен в сознании человека. Пусть первому специфически религиозному явлению и предшествовали бессознательные психические функции, которые только и делали его возможным, всё же мы должны твёрдо держаться того, что религия как таковая может начинаться лишь с сознательных религиозных явлений; сознательное отношение человеческого субъекта к божественному объекту всякий раз предполагает какое-либо представление о последнем как необходимое условие самой возможности такого отношения. Иными словами: нет религии без представления о Боге; представление о Боге есть сознательный исходный пункт всякой религиозной функции. Но оно представляет собой нечто большее, чем простое предварительное условие и исходный пункт: оно постоянно остаётся фактором, соопределяющим религию. Поскольку оно становится мотивом пробуждения и возбуждения религиозных функций, характер этих функций, то есть религиозной жизни, самым существенным образом зависит от характера лежащих в основе представлений.
Предпосылки в форме представлений, необходимые для возможности религиозных функций, непременно должны обладать трансцендентальным значением и значимостью; им должна приписываться истина в трансцендентальном смысле, если они должны быть пригодны в качестве предпосылок религиозных функций. Если бы представление о религиозном объекте было лишь имманентным содержанием сознания, не имеющим отношения к трансцендентно-реальному корреляту представления и не сопровождаемым убеждением в действительном существовании такого трансцендентного коррелята, оно было бы совершенно непригодно для обоснования религиозного отношения. Чисто имманентное представление, о котором известно, что ему не соответствует никакой трансцендентно-реальный коррелят, тем самым осознаётся как всего лишь идеальный продукт субъективной деятельности сознания и делает установление религиозного отношения невозможным. Если же заведомо лишь субъективно-идеальное представление об объекте, несмотря на отсутствие у него трансцендентальной истинности, всё-таки выставляется точкой опоры для религиозного отношения, то последнее тем самым низводится в сферу сознательной иллюзии, то есть в такую сферу, в которой критический рассудок должен навести порядок. Даже если бы человек в силу своей психической организации был вынужден вновь и вновь устанавливать это иллюзорное религиозное отношение, та же психическая организация столь же неизбежно вынуждала бы его вновь и вновь разоблачать его иллюзорный характер и разрушать основанное на иллюзиях отношение. Такая борьба между религиозной фантазией и критическим рассудком с необходимостью должна была бы в ходе поколений привести от преобладания фантазии к преобладанию рассудка и завершиться накопленным благодаря приспособлению и наследованию изменением психической организации в том направлении, что задаток и влечение к религиозным функциям оказались бы вытеснены ниже порога сознания и зачахли.
Если бы таково было действительное положение дел, долгом каждого разумного человека было бы содействовать победе разума в этом ходе развития религиозного сознания, то есть искоренению религиозного влечения, и ускорять её; и лишь голой непоследовательностью из трусости является стремление защитников иллюзорного характера религиозных представлений уклониться от этого вывода посредством всевозможных уверток. Если бы, например, было доказано, что все человеческие представления лишены всякой трансцендентальной значимости и значения, то и все предпосылки в форме представлений были бы признаны ложными постольку, поскольку они притязают на трансцендентальную значимость и значение, а притязать на них они должны, чтобы служить основанием религиозного отношения. Иными словами: догмат трансцендентального идеализма упраздняет саму возможность религии по её понятию и оставляет её существовать лишь как постоянно разрушаемую рассудком иллюзию фантазии — до того момента, когда вследствие изменённого приспособления психической организации религия перестанет существовать даже в качестве иллюзии.
Не лучше обстояло бы дело и в том случае, если бы человек не мог знать о трансцендентальной ложности своих представлений, но в равной мере не мог бы обладать убеждением в их трансцендентальной истинности; ведь тогда он, правда, мог бы устанавливать религиозное отношение на основании возможной истинности своих религиозных представлений, но никогда не мог бы обрести уверенность в том, что из-за возможной ложности своих представлений не выставляет себя на посмешище иллюзорными религиозными функциями. Такое сомнение с необходимостью должно парализующе действовать на интенсивность и внутреннюю глубину религиозного отношения. Для сравнения достаточно представить настроение человека, который через подзорную трубу влюбился в прекрасную обитательницу далёкого дома, но никак не может выяснить, не является ли предполагаемая красавица всего лишь картиной, прислонённой к окну; или настроение другого человека, влюбившегося в часто повторяющийся ночью образ из сна и не имеющего никакого разумного основания ожидать, что этот женский идеальный образ его сновидений есть вещая предвестница действительно живущей женщины, которую ему однажды предстоит встретить. Насколько надломленным было бы такое любовное отношение, настолько же надломленным было бы и религиозное отношение при сохраняющейся колеблющейся неуверенности относительно трансцендентальной истинности или ложности религиозных представлений.
Именно в таком положении оказался бы человек, если бы религиозные представления были всего лишь постулатами религиозной потребности, то есть определённой предрасположенности человеческой организации, но никогда не могли быть подтверждены или верифицированы теоретическим познанием. В таком случае невозможно было бы установить, обладают ли постулаты религиозной потребности, заложенной в человеческой организации, истиной в трансцендентальном смысле или же представляют собой всего лишь иллюзии — пусть и психологически детерминированные. Пока поклонник своей прекрасной vis-à-vis надеется однажды встретить даму на улице или благодаря какому-нибудь случаю получить возможность проникнуть в её жилище, он ещё может подавлять сомнения относительно картины и действительности и питать свою страсть через подзорную трубу; но как только он видит, что всякая возможность проверить своё предположение отрезана, он, если рассуждает разумно, прервёт отношение со столь сомнительным объективным основанием и станет бороться со своей склонностью продолжать его.
Разумеется, вовсе не следует отрицать, что для человека, совершенно не заботящегося о теоретическом умозрении, никогда не размышлявшего об основаниях своего религиозного убеждения и ещё вовсе не затронутого сомнениями в трансцендентальной истинности своих религиозных представлений, постулирование этих представлений религиозной потребностью может служить достаточным субъективным основанием религиозного убеждения. Утверждается лишь то, что там, где пониманию однажды открылось различие между религиозными постулатами и теоретическими познаниями, догмат о невозможности верифицировать религиозные постулаты посредством теоретического познания неизбежно должен пробудить сомнение в их трансцендентальной истинности и мыслью о возможности их чисто иллюзорного характера всё сильнее подрывать прочность и устойчивость религиозного отношения. Подобно трансцендентальному идеализму, теоретический скептицизм также должен в ходе поколений выкорчевать религию, поскольку он разверзает непреодолимую пропасть между религиозными представлениями и теоретическим познанием и, расщепляя духовные силы человека на две совершенно не связанные между собой группы, обессиливает их в обоих направлениях. И трансцендентальный идеализм, и скептицизм, если они хотят спасти религию, в конечном счёте приходят к учению о двойной истине; чудовищная нелепость этого учения служит самым ясным признаком того, что оно представляет собой лишь вынужденную уловку для сокрытия подлинно разрушительного характера позиции, которая в самом понятии упраздняет религию.
Если, таким образом, попытка изолировать требуемые религиозной потребностью предпосылки в форме представлений от содержания теоретического, познающего сознания и сделать их независимыми от него совершенно недопустима и в длительной перспективе несостоятельна, то остаётся лишь признать, что первые должны согласовываться с последним — не в смысле полного совпадения обеих сторон, но так, чтобы содержание представлений религиозного сознания теоретически познающим сознанием не только не оспаривалось, но в основном подтверждалось и верифицировалось. С одной стороны, теоретически познающее сознание охватывает более широкую область, чем религиозное, и заключает в себе множество материала, который религиозному сознанию как таковому представляется несущественным; с другой стороны, религиозное сознание может с исполненным надежды ожиданием устремляться в туманные дали, относительно которых теоретически познающее сознание из-за недостатка эмпирических данных ещё не пришло к окончательным индуктивным решениям. Но ядро обеих сторон — религиозного и теоретического мировоззрения — безусловно должно совпадать, а те части, которыми они не покрывают друг друга, но выходят одна за пределы другой, должны находиться в таком согласии с общим для обеих основным фондом представлений, чтобы всякое противоречие было совершенно исключено.
Стороны теоретического познания, несущественные для религиозного сознания, всё же никогда не должны содержать ничего нерелигиозного или тем более антирелигиозного, но должны вплоть до мельчайшей детали без противоречия укладываться в религиозное мировоззрение; более того, будучи поставлены в правильное освещение, они должны приносить ему всё новые подтверждения и укрепления, хотя вес такого прироста обычно кажется слишком незначительным, чтобы занятие ими исключительно ради религиозного интереса достаточно вознаграждало затраченный труд. Равным образом те части религиозного мировоззрения, которыми оно выходит за пределы теоретического мировоззрения, должны быть устроены так, чтобы не только не противоречить последнему, но в случае последующей теоретической верификации представлять собой ценное восполнение его систематической связи. Религиозное сознание должно желать, чтобы эта верификация наступила как можно скорее, но до ожидаемого подтверждения успокаивается тем, что эти выходящие за пределы теоретического знания гипотезы, во-первых, находятся в наилучшем согласии с теоретическим мировоззрением и, во-вторых, пока достаточно обеспечены требованиями религиозной потребности.
Теоретическое познание, правда, обязано считаться с этими происходящими из психической организации человека потребностями и постулатами как с эмпирическими данными, которые также должны приниматься в расчёт при индуктивном исчислении, однако при беспристрастной оценке оно не может придавать им того же веса, какой естественным образом придаёт им религиозное сознание, находящееся под непосредственным чувственным давлением своей потребности. Теоретическое познание всегда должно учитывать возможность того, что рассматриваемая религиозная потребность либо основана на необходимой иллюзии, либо принадлежит лишь низшей, ещё неразвитой ступени религиозного сознания, а при переходе к более высокой ступени примет совершенно иной облик и приведёт к совсем иным предпосылкам в форме представлений; религиозное же сознание имеет дело лишь с самим собой на достигнутой и занятой им в данный момент ступени развития и при интенсивности собственной деятельности не может одновременно рефлектировать относительность формы своего проявления.
Когда развитие религиозного сознания достигнет высшей ступени, а теоретическое познание установит, что религиозная потребность в этой своей совершенной форме уже не нуждается и не допускает никаких иллюзий — ни необходимых, ни случайных, — тогда естественным образом исчезнет тот избыток религиозного мировоззрения над теоретическим, поскольку оценка эмпирических данных религиозного сознания как индуктивного материала станет для обеих сторон совершенно одинаковой. Тогда религиозному мировоззрению уже не будет нужно в момент религиозного возбуждения переоценивать вес религиозной потребности и её постулатов, поскольку теоретическое познание всецело оправдывает эти постулаты; теоретическое же мировоззрение вправе будет тем выше ценить обратное подкрепление, которое индукции, выведенные из иных данных, получают от психологических фактов религиозного сознания, чем меньше останется точек расхождения между обоими. Так на высшей ступени простое согласие основного фонда религиозных и теоретических представлений превращается в действительную конгруэнтность обоих мировоззрений, хотя внутри области теоретического познания отдельные её части сохраняют весьма неодинаковую степень религиозного интереса.
Всякая религия без исключения во время своего расцвета находилась в полном согласии с теоретическим мировоззрением соответствующего народа; всякое основание новой религии опиралось на уже существовавшее теоретическое мировоззрение своего народа, и все трудности, с которыми приходилось бороться новым религиям, лежали не столько в самой религиозной области, сколько в том, что ради возвышения религиозного сознания на более высокую ступень им приходилось вводить новые элементы представлений в найденную ими единую систему одновременно теоретического и религиозного мировоззрения народа, а следовательно, изменять её в существенных пунктах. В ходе своей исторической жизни религии ведут себя подобно органическим видам: они приспосабливаются к неизбежной перемене условий настолько, насколько позволяет их способность к приспособлению, а когда этот предел превышен, они чахнут, ограничиваются отдельными местностями и наконец вымирают.
Каждый вид, насколько это в его силах, стремится воздействовать на окружающие условия жизни таким образом, чтобы это способствовало его собственному процветанию; так и всякая религия стремится влиять на развитие теоретически познающего сознания выгодным для неё самой образом. Поначалу интересы религиозного и теоретического сознания обычно идут рука об руку; религия и её представители являются наиболее действенными поборниками и хранителями познания и образования, а процесс приспособления религии к развивающемуся теоретическому познанию сам приводит к её укреплению, повышению её жизнеспособности и религиозной ценности. Но когда религия достигает своей исторической вершины, времени расцвета, а данный ею импульс развитию познания продолжает действовать так, что последнее самостоятельно развивается дальше в направлении, за которым религия уже не в состоянии следовать в силу ограниченности своей способности к приспособлению, тогда она враждебно обращается против познания, видя в нём угрозу своим жизненным основаниям — согласованию религиозного и теоретического мировоззрения, — и пытается бороться с этим направлением теоретического развития как с заблуждением.
В этой борьбе на стороне религии есть тот аргумент, что всякий культурный процесс, в том числе процесс интеллектуального прогресса, действительно даёт буйные побеги, которые в дальнейшем ходе истории ещё должны быть преодолены здоровыми ростками, но во время своего зарождения и роста с трудом отличаются от последних; религия даже вправе ссылаться на опыт, согласно которому подобные односторонние заблуждения духа нередко эпидемическим образом охватывают широкие слои народа, а потому отвергать как ничего не доказывающую простую ссылку противников на массу и число их сторонников. Более острому взгляду, правда, различие между односторонними патологически-эпидемическими умственными заблуждениями и здоровыми направлениями развития духовной культуры обнаруживается в противоположном отношении тех и других к непрерывности всего хода развития человеческой культуры; однако представители религии не признают убедительности и этого доказательства.
Спор остаётся нерешённым до тех пор, пока соответствующая ступень религии ещё даёт своим приверженцам полное религиозное удовлетворение, потому что до тех пор рассудок, поставленный на службу сердцу, всегда находит какие-нибудь софистические уловки, позволяющие ускользнуть от противоречия между наиболее надёжными результатами науки и необходимыми предпосылками в форме представлений, которых требует специфическая религиозная потребность. Внешняя победа более развитого теоретического мировоззрения над отставшим религиозным становится несомненной лишь тогда, когда внутренняя сила религиозной жизни ослабевает, когда религиозное сознание на данной ступени уже не чувствует себя вполне дома и в безопасности и не находит полного удовлетворения. Пока теоретическая критика ограничивается доказательством того, что предпосылки религиозного сознания в форме представлений противоречат результатам науки, но не может отрицать, что на данной ступени они являются строго последовательными постулатами религиозного сознания, религия остаётся неразрушимым критикой оплотом для тех верующих, чьи религиозные потребности сердца сильнее их рассудка. Но как только теоретическая критика обращается на саму специфическую ступень религиозного сознания и пробуждает чувство относительности её ценности, чувство специфически религиозной потребности в реформе данной религии, неопределённую тоску по чему-то новому и принципиально более высокому, исторически данная религия поражена в корне; она начинает чахнуть, и остаётся лишь вопрос времени, сколько понадобится народной массе, обычно отстающей в культурном процессе на столетия, чтобы и её охватило чувство недостаточности, начинающееся у меньшинства, несущего культуру. Поэтому ничего не доказывает довод представителей определённой религии о её несломленной жизнеспособности, основанный на существовании ещё не затронутых критикой верующих масс, если в меньшинстве, несущем культуру, чувство недостаточности уже существует и с каждым днём завоёвывает всё больше почвы.
Представители определённой религиозной формы всегда видят в угрозе ей надвигающуюся гибель религии вообще, поскольку принимают свою ступень религии за абсолютную религию. Тот же, кто рассматривает исторический процесс с более беспристрастной точки зрения, должен признать, что сам факт принципиального расхождения между религиозным и теоретическим мировоззрением был бы изначально невозможен, если бы данная ступень религии не была обременена конечностью и относительностью, не была предназначена к историческому преодолению и не приблизилась к этому преодолению. Он, далее, признает, что прогресс теоретического познания имеет перед религией заслугу не только в том, что на восходящей ветви её пути вынуждал определённую религию к дальнейшему приспособлению и совершенствованию, но ещё большую — в том, что на нисходящей ветви способствовал её преодолению, пробуждая и питая чувство её недостаточности. Ибо лишь из этого, разумеется болезненного и мучительного для религиозного сознания, чувства недостаточности существующей религиозной формы может быть почерпнута сила для подъёма на новую, более высокую ступень. Развитие теоретического познания оказывает затем третью услугу религии: оно передаёт религиозному гению, совершающему подъём на более высокую ступень, уже подготовленный материал представлений, из которого тот должен построить новое религиозное мировоззрение.
Однако прежде чем новая, более высокая ступень религиозного сознания будет действительно достигнута, представители существующей религии обычно предпринимают самые разнообразные попытки выяснить, нельзя ли преобразовать наличную религию вместе с её религиозным мировоззрением таким образом, чтобы восстановить утраченное согласие с теоретическим мировоззрением. Формально эти стремления движутся на той же почве приспособления, что и весь путь развития данной религии на восходящей ветви её движения, но по существу отличаются тем, что теперь ищут уже не относительно наиболее совершенную форму для данного религиозного принципа, а разрушают, искажают, извращают или ослабляют уже найденную относительно наиболее совершенную форму ради согласования с теоретическим мировоззрением.
Такая работа, которую в самом широком смысле можно назвать посреднической теологией, может иметь лишь два рода последствий: либо она обедняет и размывает религиозную жизнь посредством урезания и ослабления религиозного принципа соответствующей ступени, не предоставляя взамен никакой религиозной компенсации; либо она даёт действительное возмещение за разрушение и разложение старого религиозного принципа посредством нового, более высокого религиозного принципа, новизна и неоднородность которого по возможности скрываются облачением в издревле привычные формы. В первом случае её исторический результат состоит лишь в незаметном содействии разложению старого; во втором к этому прибавляется незаметное приучение к чему-то фактически новому под старыми, неправомерно используемыми именами и формулами. Именно это последнее направление собственно и подготавливает прорыв нового религиозного принципа, подъём к более высокой ступени религиозного сознания; но, наливая новое вино в старые мехи и вливая новый дух в старые формулы, оно в той же мере застревает в принципиальной половинчатости, а также в исторических и логических противоречиях, как и чисто разрушительное направление посреднической теологии.
Теоретическое познание в таком случае развития религии должно оказать четвёртую и наиболее ценную в религиозном отношении услугу: посредством критики принудить её признать принципиально схваченное новое также и как новый принцип и строить новое религиозное мировоззрение только из таких элементов, которые постулируются этим новым религиозным принципом как необходимые предпосылки. Эти предпосылки в общем должны столь же отличаться от предпосылок преодолённой ступени, а отчасти быть им противоположны, насколько сам новый принцип отличается от старого или соответственно противоположен ему; зато они будут столь же согласованы с достигнутым на данный момент теоретическим мировоззрением, насколько преодолённое религиозное мировоззрение расходилось с ним и ему противоречило.
Так кажущиеся неразрешимыми конфликты между религиозным и теоретическим мировоззрением с эволюционистской точки зрения разрешаются в полную гармонию. Наука способствует расцвету религии, выросшей с ней на общей почве; она сталкивается с религией, как только покидает материнскую почву общего мировоззрения, существенные пункты которого религия вынуждена сохранять. Но эта борьба по самой своей природе никогда не может завершиться победой науки над религией как таковой; наука не может сделать ничего иного, кроме как протянуть религии руку, чтобы та преодолела саму себя, то есть поднялась с более низкой на более высокую ступень религиозного сознания, и, поступая так, наука проявляет себя как лучший друг и провиденциальный помощник религии.
Кто, однако, рассматривает религию не как общее, проходящее через развивающееся многообразие её особых форм проявления, а видит её исключительно в одной определённой отдельной форме, тот может видеть в науке лишь злейшего врага религии, постепенно подрывающего её корни. Поэтому с ограниченной точки зрения определённой исторической религии можно с полным правом сказать, что ей лучше было бы отказаться от расцвета, достижимого лишь с помощью науки, чем довериться этому союзнику, который растит её лишь затем, чтобы впоследствии задушить; но и этот взгляд должен быть исправлен более высоким пониманием того, что именно в этом содействуемом наукой процессе расцвета и последующего упадка исторических религий осуществляется поступательное развитие религии.
Религиозное мировоззрение должно считаться для того, кто хочет построить на его основании религиозное отношение, истиной в трансцендентальном смысле; но как оно не выносит неопределённости беспочвенно колеблющегося сомнения, не становясь тем самым непригодным в качестве предпосылки религиозного отношения в форме представлений, так же мало ему требуется абсолютная достоверность, то есть, выражаясь математически, вероятность, не отличающаяся от 1. То, что ему необходимо, — лишь практически достаточная степень вероятности, коэффициент вероятности, настолько мало отличающийся от 1, что это различие практически становится незначимым и не оказывает влияния.
Даже наиболее надёжно установленные результаты точных наук о реальности (формальные науки, такие как математика и логика, здесь не рассматриваются) не обладают абсолютной достоверностью, а в лучшем случае — вероятностью, граничащей с достоверностью; те убеждения в истинности определённых предпосылок, на основании которых мы обычно принимаем решения в практической жизни, имеют, разумеется, значительно меньшую вероятность, чем наиболее надёжные результаты точной науки, и всё же мы повсеместно считаем их достаточными, и нам не приходит в голову колебаться в своих решениях или медлить с практическим вмешательством из-за расстояния, отделяющего их вероятность от достоверности. В том же смысле было бы логически неоправданно, если бы практическое религиозное поведение человека парализовалось размышлением об абстрактной возможности того, что убеждение в истинности могло бы оказаться ошибочным вследствие отличия этой вероятности от абсолютной достоверности; если различие между этой вероятностью и 1 достаточно мало, оно практически не оказывает влияния на поведение человека и должно и вправе не оказывать его, потому что по сравнению с далеко преобладающей величиной положительной вероятности оно имеет столь малый вес, что относительно побудительной силы последней исчезает.
Лишь немногие люди (не исключая философов) мыслят достаточно строго, чтобы понимать недостижимость достоверности как в теоретических, так и в практических познаниях; большинство в теоретическом отношении смешивает вероятность, граничащую с достоверностью, с самой достоверностью, а в практическом — вероятность, достаточную для определяющей мотивации, с достоверностью. В отношении религиозного мировоззрения это смешение выражается в том, что субъективное убеждение в его истинности, или интеллектуальная вера, принимается за гаранта абсолютной достоверности содержания веры, хотя она не является таким гарантом, не может им быть и для религиозных целей вовсе не обязана им быть; религиозное сознание требует не больше и не меньше, чем практически достаточной для обоснования религиозного отношения степени субъективной убеждённости.
Для отдельного человека в религиозном отношении безразлично, пребывает ли он в иллюзии, будто религиозная вера обладает абсолютной достоверностью, или критически распознал эту иллюзию и знает, что религиозная вера требует лишь такой степени вероятности, которая достаточна для надёжной практической мотивации религиозного отношения; вообще говоря, отождествление религиозного убеждения с достоверностью кажется более благоприятным для религиозной жизни, и всё же это обманчивая видимость, а истинно как раз противоположное. Только тот, кто сам ещё пребывает в некритической иллюзии достоверности религиозной веры, может опасаться, что разрушение этого отождествления нанесёт ущерб его религиозной жизни, тогда как тот, кто беспристрастно понимает эту связь, совершенно ясно знает, что указанная иллюзия возникла именно потому, что вероятность, приближающаяся к достоверности, практически имеет совершенно те же психологические последствия, какие могла бы иметь сама достоверность, если бы она была достижима. Следовательно, достоверность ни в каком отношении не имела бы преимущества перед практически достаточной вероятностью; напротив, в ошибочном представлении, будто религиозная вера должна быть тождественна абсолютной достоверности, заключена тяжёлая опасность для религии — опасность логически непреодолимой нетерпимости, а в качестве логической ответной реакции — признание иллюзорного характера всякой веры и всякой основанной на ней религии.
Всякое религиозное мировоззрение, внутренне разработанное и приспособленное к условиям в ходе исторического развития, представляет собой замкнутое целое, из которого нельзя вынуть ни одного камня без опасности обрушить всё здание. Чем больше духовного труда носители определённой религии затратили на разработку этого религиозного мировоззрения, тем сильнее становится убеждение, что каждая его часть есть органический член целого и находится в неразрывной связи с существенными и необходимыми основами религиозного сознания в форме представлений. Объективная истинность столь догматически закреплённого религиозного мировоззрения считается неотъемлемым залогом объективной возможности религии, а субъективное убеждение в этой истинности — предварительным условием субъективной возможности религии; словом, вера в объективном и субъективном смысле слова, и притом вера в вполне определённо закреплённое и систематизированное религиозное мировоззрение, становится conditio sine qua non религии. Отклоняющаяся вера должна порождать омрачённые религиозные функции, противоположная вера — противоположность религиозности, то есть положительную нерелигиозность, тогда как отсутствие веры влечёт за собой привативную нерелигиозность.
Кто считает религию благороднейшим благом и высшим достоянием человечества, кто хочет предотвратить её утрату, превращение в собственную противоположность, её помрачение и искажение, тот должен всеми силами стремиться сохранить веру твёрдой и незамутнённой, предупредить всякое повреждение и вытеснение единственно спасительной веры, всякое искажение чистого учения. Кто хочет быть стражем религии, тот прежде всего должен быть стражем веры, должен до последнего вздоха бороться против неверия, ложной веры и искажённого учения, преследовать их до самых отдалённых убежищ, всеми средствами предупреждать их возникновение и распространение среди людей, словом — по возможности искоренять их. Для того, кому религия есть высший жизненный интерес, нетерпимость, то есть непримиримость к опасной для религии ложной вере и её представителям, должна быть высшей жизненной целью. Кто выступает против этого и требует терпимости во имя гуманности и любви к ближнему, тот не знает, что делает; ибо как совместить щажение злых с борьбой против зла, терпимость к ползучему яду — с обязанностью врача, терпимость к беспрепятственной свободе совращения — с обязанностью заботиться о душе ближнего? Терпимость может появиться лишь там, где ослаблена энергия религиозной жизни, где религия перестала быть высшим, господствующим над всеми прочими жизненным интересом, где слабосильная сентиментальность и лишённая религии гуманность уже не хотят стеснять человеку свободу по-своему лишать спасения себя и других. История также подтверждает, что все эпохи расцвета определённых религий были эпохами самой свирепой нетерпимости и страсти к религиозным преследованиям и что терпимость всегда появляется лишь во времена религиозного упадка.
Все попытки защищать терпимость с точки зрения определённой религии неизбежно должны представляться изменой самой религии, сколь бы искусной софистикой они ни проводились; существует лишь один путь примирить религию и терпимость — признать лишь относительную истинность каждого определённого религиозного мировоззрения. Но это признание несовместимо с догмой, согласно которой религиозная вера должна обладать абсолютной достоверностью, чтобы иметь религиозную ценность и действенность; оно предполагает, что субъективное убеждение в истинности содержания веры оставляет пространство для возможности иных религиозных мировоззрений, также обладающих относительной истинностью. И это пространство должно предоставляться не только низшим формам, которые привели к данной ступени религиозного сознания, но и координированным формам, дополняющим её, а также высшим формам, которые должны возникнуть из совокупности координированных форм; иначе терпимость можно было бы проявлять самое большее к низшим, отставшим формам и к неспособности их представителей к более высокому религиозному подъёму, но не к стремлениям к прогрессу и дальнейшему развитию, которые, напротив, следовало бы преследовать с тем большей нетерпимостью. Кто считает определённую исторически данную религию абсолютной религией, тот не сможет не объявить выработанное из неё с последовательностью религиозное мировоззрение абсолютной истиной, а веру в него — абсолютной достоверностью, тем самым провозгласив и нетерпимость логическим следствием религии. Но тот, кто эволюционистски понимает различие религиозных мировоззрений и готов приписать каждому из них некоторую меру относительной истины, соответствующую каждой данной ступени религиозного сознания, не сможет закрыться и от понимания того, что его собственное религиозное мировоззрение также является лишь звеном в процессе развития целого и потому обладает лишь относительной истинностью.
Это понимание нисколько не ослабит энергии и интенсивности религиозной жизни, как только станет ясно, что религиозное отношение вовсе не требует достоверности, а лишь практически достаточной степени вероятности своих предпосылок в форме представлений. Поэтому эволюционистское понимание религии достижимо лишь тогда, когда наивное смешение вероятности и достоверности в религиозной вере критически раскрыто; эволюционистская точка зрения, в свою очередь, есть единственная, с которой может быть разрешён — подобно тому как выше был разрешён конфликт между религиозным и теоретическим мировоззрением — теперь конфликт между религиозным рвением веры и терпимостью. Поэтому критическое раскрытие указанного смешения — не безразличное, а весьма важное дело для религии. Если этого не сделать и притязание религиозной веры на достоверность останется в силе как некритически принятое также и противной стороной, неизбежным следствием будет ущерб для религии от того, что она хотела обезопасить себя чрезмерно; тогда противники с полным правом объявят попытки согласовать религию, с одной стороны, с наукой и терпимостью — с другой, софистической паутиной обмана, но сделают отсюда не тот вывод, который делают ортодоксальные ревнители, будто науку и терпимость следует отвергнуть и искоренить, а противоположный: будто религия есть враждебная культуре иллюзия. Притязание религии на абсолютную достоверность веры в долгосрочной перспективе во всяком случае несостоятельно; ей остаётся лишь выбрать: либо своевременно довольствоваться притязанием на вероятность, либо увидеть, как вместе с водой выплеснут и ребёнка, то есть испытать на деле, что после разоблачения иллюзорного характера достоверности веры всё содержание веры также будет отнесено к иллюзиям.
С точки зрения того, что для религиозного человека существование его определённой религии зависит от незыблемой истинности его религиозного мировоззрения, что вместе с религиозными представлениями eo ipso полагаются и мотивирующая сила этих представлений, и религиозные функции, являющиеся результатом этого процесса мотивации, религиозное мировоззрение представляется безусловно определяющим для религии; к этому присоединяется ещё и то, что сами религиозные функции описывать трудно, тогда как религиозные представления, которыми они возбуждаются, описывать легко; поэтому всякая передача религии и всякое изложение определённых форм религии по существу основываются на описании тех религиозных мировоззрений, которыми возбуждаются соответствующие религиозные функции.
Стоит сделать лишь ещё один шаг и рассматривать возникновение религиозных функций как само собой разумеющееся для каждого нормального человека следствие, наступающее с почти механической достоверностью, — и тогда собственно религиозные функции низводятся до едва достойного упоминания придатка или акциденции религиозного мировоззрения, а последнее само заступает место религии. Вера в определённое религиозное мировоззрение становится непосредственной мерой религиозности, а выражение веры в исповедании — достаточным удостоверением обладания ею; степень правоверия считается теперь решающей для степени благочестия, а степень посвящённости и знакомства со всеми подробностями и тонкостями богословской системы становится мерой степени святости верующего. Тем самым религиозность мирянина понижается до религиозности второго класса, а сословие учёных богословов искусственно возвышается до религиозно привилегированного положения (как в фарисейском иудаизме); религиозное рвение проявляется главным образом в богословской грызне из-за чистоты учения (как в старолютеранской ортодоксии), а религиозная преданность и смиренная готовность к жертве после такого перенесения центра тяжести религии в интеллектуальную область обнаруживается преимущественно в «жертве интеллекта», то есть в противоразумном подчинении человеческой способности мышления религиозному мировоззрению, узаконенному авторитетом Церкви (как в католицизме).
Такое смешение самой религии с её предпосылками в форме представлений неизменно ведёт к оскудению религии; когда религиозная жизнь, охватывающая всего человека, иссыхает до одностороннего интеллектуализма, на место живого религиозного возбуждения приходят учёные распри и служение букве, а община мирян в конечном счёте остаётся ни с чем; у профессиональных представителей религии такой интеллектуализм доводит до крайности и без того существующую тенденцию к нетерпимости, а исповедание устами, поставленное на место внутреннего благочестия, невольно ведёт к систематическому культивированию лицемерия. Ограничение религиозной веры интеллектуальной областью делает веру мёртвой и бесплодной; там, где всё значение придаётся простому признанию религиозного мировоззрения истинным, а наступление религиозных функций отодвигается в сторону как само собой разумеющаяся акциденция, религиозные функции должны постепенно и неизбежно увядать, то есть внутренняя религиозная жизнь души отмирает, и потому не появляются и плоды, которых от неё ожидают.
Смешение религиозного мировоззрения и религии существенно основывается на ложной предпосылке, будто одни и те же религиозные представления должны одинаково религиозно воздействовать на каждого нормального человека. Эта предпосылка ложна потому, что при ней оставляются без внимания не только различия интеллектуальных задатков и образования, характерологических привычек и воспитания душевной жизни, социальных отношений и состояний, но также принципиальное различие ступени развития религиозного сознания, на которой находится человек. Первые различия объясняют факт существования различных сект, партий и направлений внутри одной и той же исторически определённой религии; последнее различие объясняет другой факт: одни и те же религиозные представления религиозно возбуждают и полностью удовлетворяют человека, стоящего на соответствующей ступени религиозного сознания; человеку, стоящему на более низкой ступени, они либо остаются непонятны, либо производят впечатление лишь несущественными внешними сторонами, тогда как человеку, поднявшемуся на более высокую ступень, представляются идейно преодолёнными историческими пережитками и оставляют его совершенно холодным.
Там, где представители религии приучили народ к ошибке — ставить религиозное мировоззрение на место религии или искать религиозные функции преимущественно в области представления, — им нечего удивляться, если представители теоретического мировоззрения некритически принимают эту ходячую ошибку и, будучи убеждены в большем праве своего теоретического мировоззрения, считают, что должны заменить им не только религиозное мировоззрение, но и саму религию. В действительности религиозное мировоззрение может с каким-либо подобием права сохранять известную самостоятельность по отношению к теоретическому мировоззрению лишь до тех пор, пока оно образует необходимую предпосылку внутренней религиозной жизни и её потребностей; но как только богословие переворачивает это отношение с ног на голову и внутреннюю религиозную жизнь рассматривает как простую акциденцию принятого на веру религиозного мировоззрения, этот единственный правовой титул исчезает, и теоретическое мировоззрение оказывается совершенно в своём праве, когда становится на место религиозного и просто отрицает последнее постольку, поскольку оно от него отличается. Но при сделанных предпосылках теоретическое мировоззрение в такой же мере вправе провозгласить себя полноценной заменой религии; ибо если оно заменяет религиозное мировоззрение, а то занимает место религии, то тем самым оно действительно заменяет и саму религию.
Теоретическое мировоззрение в настоящее время выступает преимущественно в форме философии (или, по крайней мере, естественно-научного мировоззрения, принимающего философский вид); поэтому философская ошибка, будто философия должна заменить религию, стоит на одной линии с богословской ошибкой, будто религиозное мировоззрение, то есть богословская догматика или вероучение, должно заменить религию, и является её непосредственным потомком; обе выросли на почве превратного допущения, что религиозные функции находятся преимущественно, если не исключительно, в области представления. Но в притязании, будто философия или догматика должны заменить религию, смысла не больше, чем в равнозначном утверждении, будто политическая экономия должна заменить национальную хозяйственную жизнь, астрономия — движение светил, эстетика — искусство или наука о питании — само питание. Религиозное мировоззрение есть необходимый и существенно определяющий фактор религиозной жизни; по крайней мере для сознания оно служит исходным пунктом религиозной жизни, и потому интеллектуальные функции, направленные в религиозном интересе на его разработку, действительно следует называть религиозными функциями; однако это лишь опосредованные, вторичные религиозные функции, поскольку они направлены исключительно на содействие непосредственным, первичным религиозным функциям, и потому именно последние навсегда остаются истинным и собственным содержанием религиозной жизни.
Философия пыталась заменить религию в двух формах. Когда старолютеранская ортодоксия нашла свой конец в неологии и богословском рационализме, философский рационализм вульгарного Просвещения выступил с притязанием поставить на место исчерпавших себя исторических религий самоочевидную для всех людей «естественную религию» или «религию разума»; её содержанием сначала был поверхностный деизм с триадой идей личного Бога, личного бессмертия и личной свободы воли, но уже в кругах французских энциклопедистов этот бездуховный деизм перешёл в столь же бездуховный материализм, как в новейшее время он проявился и у нас в «новой вере» Д. Ф. Штрауса. Этому упадку философского теизма в деизм и материализм противостояло восходящее развитие философского (метафизического) монизма от Спинозы через Фихте к Шеллингу, Шопенгауэру и Гегелю; здесь, в противоположность теистической трансцендентности личного Бога, умозрение держалось за монистическую имманентность безличного Бога. Как бы высоко ни стояло это философское содержание мысли, всё же сохранялась ошибка, будто религия, хотя и является наилучшим возможным суррогатом философии для нефилософской народной массы, для философски мыслящих умов гораздо совершеннее и без остатка заменяется философией; именно у наиболее передовых носителей этого развития, у Гегеля и его школы, эта принципиальная ошибка выступает наружу наиболее неприкрыто, и хотя у Гегеля не отсутствует дополняющее указание на чувство как на сферу непосредственной религиозной жизни, практически это указание не получает должного применения: реальные моменты религиозного процесса скорее растворяются в одни лишь фазы процесса познания и интеллектуалистически испаряются. Бидерман был первым гегельянцем, который основательно распознал и исправил эту ошибку.
Если притязание философии заменить религию, равно как и такое же притязание богословской догматики, должно быть навсегда отвергнуто, то независимо от этого вновь возникает другой вопрос: не заключает ли это притязание в себе известного права, если ограничить его утверждением, что философия должна заменить не религию, а богословскую догматику. Отчасти этот вопрос совпадает с вопросом об отношении религиозного и теоретического мировоззрения, но всё же имеет более узкий смысл. Не философия во всей своей совокупности может притязать на замену богословской догматики, а лишь постольку, поскольку она рассматривает сами религиозные функции и их необходимые предпосылки в форме представлений, то есть постольку, поскольку она есть философия религии. С другой стороны, богословская догматика, если она хочет быть чем-то большим, чем простым воспроизводящим сведением воедино догматов, если она хочет быть научной обработкой догматов, не может уклониться от того, чтобы одновременно претендовать на роль философии религии; и её отличие от небогословской философии религии может состоять лишь в том, что исходным пунктом и материалом своей научной обработки она берёт догматы определённой исторической формы религии, тогда как последняя избирает эмпирическим материалом научной обработки последнюю и высшую ступень религиозного сознания, достигнутую в общем ходе развития человечества.
Из указанного различия видно, что философия религии лишь потому и постольку не может признать догматику чистой философией религии, что и поскольку обвиняет её в ошибке — считать уже идейно преодолённую ступень религиозного сознания, представленную в догматах определённой религии, наиболее подходящим эмпирическим материалом для научного извлечения до сих пор высшего содержания религиозного сознания и соответствующим образом с ним обращаться; догматика же, если отвлечься от различающихся содержательных результатов, не может вменить небогословской философии религии никакого иного принципиального недостатка, кроме того, что она отказывается связываться с исторически переданными догматами определённой религии и потому в дидактическом отношении непригодна для практической подготовки духовенства этой определённой религии. Догматика соединяет практические богословские цели с научными и потому неизбежно должна давать нечто большее, чем философия религии, знающая лишь научные и не знающая практических целей; оправдание этих практических целей догматики основывается на предпосылке, что либо сама эта религия представляет последнюю и высшую из достигнутых до сих пор ступеней религиозного сознания, либо содержание веры превосходящей её ступени может быть адекватно выражено лишь в её материале представлений и её формулах.
Если эти предпосылки верны, то философия религии безусловно не может заменить догматику; её польза тогда ограничивается тем, чтобы давать догматикам всех определённых религий побуждения, импульсы и помощь для дальнейшего развития соответствующих догматик и заменять догматику лишь для тех философски образованных людей, которые уже не способны найти ни в одной из существующих религий мир представлений, соответствующий их религиозной потребности. Если же эти предпосылки догматики неверны и сами принадлежат лишь одностороннему догматическому кругу представлений, тогда философия религии действительно может во всё возрастающей мере заменять догматики всех ещё существующих религий; тогда право этих догматик на дальнейшее существование рядом с философией религии основывается не на самостоятельном идейном значении, а лишь на реалистическом снисхождении науки к отставанию широких слоёв народа от ушедшего вперёд меньшинства, несущего культуру. Тогда догматика может оправдывать свою связь с представлениями и формулами идейно преодолённой ступени религиозного сознания лишь тем, что эта ступень, хотя и научно неадекватна, всё же практически необходима, поскольку идейно преодолённая религиозная ступень благодаря исторической силе инерции ещё укоренена в народной массе, а задача религиозных учителей народа состоит в том, чтобы в религиозном воспитании опираться на привычные общинному религиозному сознанию представления и положения веры и от них постепенно возводить народ к более высоким и чистым идеям, которые, правда, могут найти адекватное выражение лишь в научно очищенных формулах философии религии. С этой точки зрения догматика предстаёт как пропедевтика философии религии для духовенства (а тем самым косвенно и для народа), и высшая цель, к которой может стремиться догматика, состоит тогда в том, чтобы стать криптофилософией религии, то есть так переистолковать все представления и формулы традиционного круга догматов, чтобы содержание философии религии, несмотря на неадекватную догматическую оболочку, было представлено как можно вернее.
Как бы велико ни было в историческом отношении пропедевтическое значение такой догматики, мягко переводящей к новому, наука всё же не может не вскрывать её ненаучности постольку, поскольку она отличается от философии религии; ибо как бы велико ни было по содержанию философско-религиозное значение работ, движущихся в этом направлении, формально остаётся ненаучным: во-первых, то, что они скрывают свои философско-религиозные золотые зёрна в шлаке догматической оболочки вместо того, чтобы предъявлять их как чистый металл, и, во-вторых, то, что они совершают над догматами преодолённой ступени религиозного сознания противоисторическое и противоразумное насилие, чтобы сделать их пригодными для выражения философско-религиозных истин более высокой ступени, хотя по природе вещей они никоим образом не могут стать для этого действительно пригодными. Поэтому столь же несомненно, что никакая, сколь угодно остроумно разработанная в частностях догматика не способна заменить философию религии, сколь несомненно и то, что философия религии призвана и способна постепенно заменять догматику во всё более широких кругах и самое позднее полностью занять её место тогда, когда догматика в достаточной мере выполнит свою историческую задачу пропедевтики философии религии.
Религиозное отношение для самой своей возможности нуждается в функциях представления, но само из них не состоит; собственно первоначальные религиозные функции хотя и предполагают известную деятельность представления, но ею не исчерпываются, а представляют собой нечто самостоятельное по отношению к религиозному мировоззрению. В религиозной деятельности представления человек выходит из себя и противопоставляет себе те объекты представления, которые пригодны для установления религиозного отношения; лишь после этого возникает задача действительно установить религиозное отношение посредством иных религиозных функций. Если ему это удаётся, он возвращается от выхода из себя в представлении к религиозному объекту обратно к самому себе, не выпуская, однако, нити к религиозному объекту, сотканной деятельностью представления. В религиозной функции человек всецело пребывает при себе, сосредоточивается и обращается внутрь, в глубочайшее ядро своего существа; он остаётся при себе и в себе, вводя Бога в своё сознание и ставя себя к нему в определённое отношение. Поэтому религиозную функцию в самом собственном смысле следует искать в той области психической деятельности, где человек, при всей своей активности, не выходит из себя, а остаётся в себе и при себе, то есть в чувстве.
Со времён Шлейермахера признанным принципом считается, что глубочайшее и собственное ядро религии следует искать в чувстве; только чувство способно придать религиозности, в противоположность ледяной холодности и сухости интеллектуализма, теплоту и задушевность, а в противоположность сухому и жёсткому ригоризму одностороннего морализма — свежесть, индивидуальную живость и мягкую нежность. Все существенные моменты религиозного процесса принимают форму психологических состояний, которые мы можем обозначить лишь как чувства: смирение конечного перед бесконечным; страх Божий, который есть начало религиозной мудрости; томление сердца по божественному и обладанию им — эта чреватая последствиями резонансная реакция сознания на ещё более или менее бессознательный религиозный инстинкт; доверие веры к Богу и самоотречённое предание ему всей личности; муки сознания вины и раскаяния; отчаяние сознания, отчуждённого от Бога и вступившего с ним в разлад; переживание дарованного Богом искупления как истинного «искупления»; вкушение глубочайшего трагического потрясения и освобождающего возвышения; блаженство примирения; жар отрешённой от мира молитвенной сосредоточенности и внутренняя субботняя тишина мира Божия — всё это и всё прочее, что ещё можно было бы назвать, без сомнения, по психологической классификации относится к чувствам.
Чувство открывает нам глубочайшие бездны и высочайшие вершины религиозной жизни и вместе с тем является её тончайшим и благоуханнейшим ароматом; по его специфическому характеру, когда удаётся заглянуть в него, легче и непосредственнее всего обнаруживаются высота или низость, благородство или пошлость, простота или изощрённость, чистота или нечистота, честность или лицемерие заявленной религиозности. Прежде всего в чувстве религия имеет свою жизнь, свою внутреннюю личную живость, неотделимую от своеобразной индивидуальной окраски; нет ни одной ступени в религиозном развитии человечества и ни одной фазы в религиозном развитии отдельного человека, на которой отсутствовало бы чувство, на которой оно не играло бы главной роли во внутренней религиозной жизни. От первого робкого, ощупью совершающегося пробуждения религиозного сознания до его наиболее совершенного раскрытия и развития чувство является внутренне определяющим фактором; в характере религиозного чувства непосредственнее всего для сознания обнаруживается характер религиозной потребности, и потому чувство определяет как характер предпосылок религиозного отношения в форме представлений, так и характер его практических нравственных последствий. Тем самым чувство выступает как основная религиозная функция, из которой, с одной стороны, излучается религиозная деятельность представления, а с другой — религиозная деятельность воли; если же предположить уже наличное религиозное мировоззрение, то чувство предстаёт как воспринимающее зеркало, которое принимает падающие лучи религиозного представления, перерабатывает и преломляет их так, что они вновь выбрасываются наружу в определённом направлении как лучи религиозной деятельности воли.
При этом, правда, сюда примешивается психологическое заблуждение, состоящее в том, что чувство — сопутствующее состояние или пассивный резонанс сознания на бессознательные психические процессы — принимается за порождающее основание продуктов последних; однако это смешение поначалу кажется несущественным, поскольку известный симптом может в мысли представлять неизвестную более глубокую причину. Опасным это смешение становится лишь тогда, когда одно чувство рассматривают как религиозную функцию, исчерпывающую всю область религиозных явлений, а представление и волю отодвигают как случайный придаток чувства или как бы прививают к нему, будто они именно из-за самоочевидности своей принадлежности к чувству уже не нуждаются в особом упоминании. Как только чувство само по себе, без учёта его неразрывной связи с представлением и волей и его взаимодействия с ними, объявляется религиозной функцией как таковой, критика неизбежно должна раскрыть эту односторонность и вытекающие из неё опасности. Ведь чувство именно потому способно проецировать из себя определённый круг представлений и выражаться в определённом виде волевой деятельности, что само оно бессознательно является продуктом бессознательной деятельности представления и воли; если этого не признавать и принимать пассивное состояние сознательного сопутствующего явления этих генетически бессознательных процессов за нечто самостоятельное и первичное, то тем самым упускают из виду, что взаимодействия чувства с сознательными религиозными представлениями и направлениями воли суть лишь следствия бессознательного происхождения чувства; одновременно расплывчатая пассивность чувства как такового возводится на престол, а религиозность лишается своей точной определённости и энергии.
Чувство, взятое само по себе и рассматриваемое в изоляции, не истинно и не ложно, не хорошо и не плохо; это простой факт душевной жизни, фактичность которого устанавливается эмпирически. Истинным или ложным чувство можно назвать лишь постольку, поскольку его существование обусловлено истинным или ложным представлением; хорошим или плохим — лишь постольку, поскольку с ним неразрывно связано хорошее или плохое направление воли. Следовательно, оба эти предиката чувства приобретены лишь опосредованно: они принадлежат только его существенным отношениям к представлению и воле и вне этих отношений теряют всякий смысл. Уже этим сказано, что квалификация чувств, их оценка с точки зрения истины и добра становится невозможной там, где чувство выставляется как самостоятельная религиозная функция; а между тем лишь такая оценка по истине и добру делает возможным отделение и отбор чувств, принадлежащих религии, из широкой массы нерелигиозных и антирелигиозных чувств. Нельзя же защищать положение, будто всякое чувство, даже самое низкое и пошлое, уже потому, что оно чувство, является также религиозной функцией; и всё же односторонняя точка зрения чувства, устраняющая мерила для квалификации чувств, едва ли оставляет иной выход из этого крайнего следствия. Кто указывает, что чувство несёт в самом себе собственную меру, тот говорит нечто психологически совершенно верное, но забывает, что сопутствующее чувство ценности при благородных, возвышенных и чистых чувствах и сопутствующее чувство их неценности при низких, пошлых и нечистых чувствах возможно лишь потому, что чувства в сокращённой форме вобрали в себя осадок всего усвоенного и ассимилированного индивидом мира мыслей вместе со всеми содержащимися в нём представлениями о ценности и неценности; следовательно, необходимо подробнее обратиться к содержанию представлений этого мира мыслей, чтобы explicite, ясно и отчётливо познать то, что чувство implicite несёт в себе смутно и неопределённо.
Когда Шлейермахер в первых двух изданиях своих «Речей о религии» наряду с чувством ещё удерживал созерцание как религиозную функцию, хотя и не определяя отношения между ними, позднее он ограничился признанием чувства религиозной функцией, незаметно включив в чувство созерцание, то есть самую примитивную форму представления. Такое объединение различных функций под названием одной из них, разумеется, не решает проблему их взаимодействия, а лишь ненаучным образом её скрывает; но если однажды допустить это нагромождение разнородных вещей под одним именем, тогда точка зрения чувства действительно получает право говорить об истинности или ложности чувств постольку, поскольку они имеют своим содержанием истинные или ложные представления. Однако совершенно ошибочно после этого объявлять всякое чувство истинным уже потому, что оно чувство, то есть выдавать всякое представление за истинное постольку, поскольку оно кажется составной частью чувства; против такого шлейермахеровского преувеличения гегелевская критика*) вполне права, указывая, что чувство может иметь своим содержанием как самое пошлое и дурное, так и самое благородное и лучшее, и что смутная неясность интуитивного содержания чувства, ещё даже не спроецированного наружу в самостоятельное представление, никак не может претендовать на то, чтобы господствовать над более высокими, разработанными и прояснёнными формами сферы представлений в вопросе об их истинностном содержании. Если все чувства и всякое содержание чувства как таковые истинны, то выделить религиозные чувства из массы остальных столь же невозможно, как и в том случае, если предикат истины вообще неприменим к чувству; поэтому и Шлейермахеру едва удаётся избежать рифа, на котором всякое чувство как таковое eo ipso объявляется религиозной функцией.
*) Сочинения Гегеля, т. XI, с. 121–134.
Как бы ни было верно, что религиозное чувство образует глубочайшее ядро религиозной жизни, подлинно религиозным является всё же лишь то чувство, которое возбуждается религиозными представлениями, обладающими объективной, пусть даже лишь относительной, истинностной ценностью. Религия не может существовать без религиозного мировоззрения, а оно — без убеждения в своей трансцендентальной истинности; поэтому благодаря заключённому в ней религиозному мировоззрению религия во все времена является для круга своих верующих совокупностью объективной истины, по крайней мере той её части, которая имеет практическое значение для человека. Там, где религиозное мировоззрение ещё не вступило в конфликт с теоретическим или уже вновь пришло с ним в гармонию, религия содержит тот срез теоретической истины, который имеет практическое значение для человека; там же, где между ними существует неразрешённый конфликт, народная масса, редко способная проверить истинность теоретического мировоззрения, обычно держится более важной для неё истины религиозного мировоззрения — по крайней мере пока определённая религия ещё сохраняет ненарушенную жизненную силу. Как религия, интеллектуалистически высохшая до религиозного мировоззрения, не способна длительно поддерживать и развивать религиозную жизнь, так и религия, односторонне подчёркивающая внутреннюю жизнь чувства, не способна дать народу ту истину, которую он с полным правом требует от своей религии.
Чтобы стать совокупностью истины, предпосылки религиозных чувств в форме представлений должны быть выведены из смутной и неясной замкнутости в чувстве, соотнесены друг с другом и приведены в систематическую связь, одним словом — развиты и оформлены в религиозное мировоззрение; только в таком прояснённом виде они способны развить тот максимум религиозной мотивирующей силы, на который вообще способны. Подобно тому как представление становится религиозным представлением лишь потому, что обнаруживает способность мотивировать возникновение религиозного чувства, чувство становится религиозным лишь тогда, когда относится к представлению определённого содержания — именно к такому, которое пригодно быть объектом религиозного отношения либо находится в теснейшей связи с объектом религиозного отношения. Только благодаря твёрдой и ясной соотнесённости чувства с отчётливыми и определёнными религиозными представлениями оно защищено от того, чтобы психологически присущая ему неопределённость собственного содержания созерцания и представления не перешла в совершенно лишённую опоры расплывчатость, когда чувства соотносятся лишь с чувствами и одно чувство сменяет другое.
Отделённая от твёрдой почвы определённого религиозного мировоззрения, религиозная жизнь чувства сумеречно растворяется в мечтательной туманности, и её облик расплывается, как фантастические формы на гонимом бурей облачном небе непрестанно переходят одна в другую. Как фантазия разных наблюдателей в одном и том же облаке видит то гроб, то кита, то гору, то алтарь и т. д., так и фантазия разных людей совершенно по-разному истолковывает неопределённое созерцательное содержание одного и того же религиозного чувства; кто, отвлекаясь от религиозного мировоззрения, хочет ограничить религию чувством, тот тем самым возвращает религиозное сознание к той первобытной ступени, на которой оно находилось прежде, чем из многообразия фантастических толкований совместной селекционной работой всех были выработаны устойчивые представления. Тот же, кто этого не желает, вычитывает из своего чувства — каким он унаследовал его от религиозно развитых родителей и каким оно было сформировано религиозным воспитанием — всё то содержание религиозных представлений, которое, по характеру его личной религиозной потребности и теоретического образования, кажется ему необходимым для построения религиозного мировоззрения. Но тем самым он лишь перескакивает через филогенетический ход развития религии и довольствуется результатом своего индивидуального онтогенетического развития.
Это ещё можно было бы терпеть постольку, поскольку каждый онтогенетический ход развития представляет собой сокращённую рекапитуляцию филогенетического хода развития своей прямой линии предков; однако такой способ становится сомнительным потому, что всякая подобная индивидуальная рекапитуляция не чисто объективна, а субъективно окрашена. Таким образом, с одной стороны, не используются доступные средства для закрепления объективно истинного религиозного мировоззрения, а с другой — не отказываются и от построения такого мировоззрения, но выкачивают его исключительно из тёмного и мутного колодца индивидуальной субъективности чувства и, несмотря на это, сохраняют притязание на объективную истину добытого таким путём. Против этого следует решительно возразить и напомнить, что чувство есть собственно сфера случайной особенности, индивидуально замкнутой партикулярности; что, как говорит Гегель,*) с обращением к собственному чувству общность между нами разрывается. На почве мысли действует разум, общий для всех нас; разумные основания служат средством устранения различий во мнениях. Тот же, кто апеллирует к своему чувству, обычно делает это потому, что у него иссякли доводы, и тем самым отсекает возможность общего взаимопонимания. Пока религия сохраняет стремление к общности верующих, она должна также держаться общей объективной основы, то есть объективно истинного религиозного мировоззрения; она вправе предоставлять чувству простор для развития индивидуальной религиозной жизни, но не вправе одобрять принцип, который требует для субъективного произвола чувства всего пространства религии, вместо того чтобы подчиниться объективному регулятору разумного мышления.
*) Сочинения Гегеля, т. XI, с. 127 и 133.
Обособившееся религиозное чувство может развиваться в трёх направлениях: чувственном, эстетическом и мистическом. Ближайшей формой религиозного чувства, очевидно, является чувственная — уже потому, что чувственность не отсутствует у духовно необразованного человека и слишком часто господствует даже у образованного. Что религиозное чувство в естественной религии ещё сильно чувственно окрашено, если не является сплошь чувственным, не требует доказательств; но и в супранатуралистических религиях чувственность играет значительную роль. Поскольку религиозное отношение стоит на эвдемонистической основе — а в народном понимании высших религий оно зачастую на ней и осталось, — чувственный характер религиозного чувства очевиден: в этом случае чувство имеет чувственное содержание ровно настолько, насколько сами эвдемонистические желания человека, в исполнении которых божество должно ему помочь, ещё имеют чувственную природу; и кто станет сомневаться, что и сегодня у большинства благочестивых людей это имеет место в совершенно преобладающей степени?
Но и в формальном отношении, совершенно независимо от чувственно-эвдемонистического остатка в религиозном отношении, можно сказать, что все чувства, даже духовные в более узком смысле, имеют чувственную примесь, возрастающую вместе со степенью возбуждения чувства. Возвышенный трепет молитвенной сосредоточенности, сокрушающее сердце раскаяние, сострадательное погружение в мученичество умирающего Бога, тающее блаженство при прорыве искупляющей благодати, ликующий до небес экстаз в переживании примирения, высшие наслаждения любви в сознании обладания любовью возлюбленного Бога — всё это чувства, вовсе немыслимые без чувственной примеси и такие, в которых сопутствующие чувственные ощущения образуют существенную и неотделимую составную часть чувства. Пока духовное содержание чувства не страдает от этой примеси, против неё нельзя ничего возразить: как духовно-чувственные существа мы столь же мало способны сбросить с себя свою естественную чувственность, сколь мало должны её стыдиться. Но откуда чувству взять средства, чтобы различить духовный и чувственный факторы в своём содержании, защитить духовное содержание и предохранить его от зарастания чувственным? Для этого само чувство должно было бы обладать интеллектом или уметь его заменить.
Напротив, чувство держится опыта, что чувственный фактор возрастает вместе со степенью возбуждения чувства, а значит, религиозное чувство становится относительно тем чувственнее, чем сильнее и могущественнее оно развивается. Отсюда совсем недалеко до обратного вывода — стремиться усилить религиозное чувство посредством культивирования и укрепления его чувственной составной части. История учит, что религиозность, односторонне подчёркивающая чувство, неизменно сбивалась на этот путь. Напомню лишь о родстве между религиозным состраданием и наслаждением жестокостью, а также между религиозной любовью и половой любовью: первое обнаруживается в пиетистском упоении кровью и ранами Христа или в дионисийских оргиях менад, второе — в стремлении благочестивых по возможности сделать существом противоположного пола объект религиозного любовного отношения (культ Мадонны у рыцарей и монахов, небесный Жених у монахинь). Такие крайности с полным основанием клеймятся как патологические уклонения религиозного чувства; но именно важно понять, что изолированное религиозное чувство не имеет в самом себе регулятора, который защищал бы его от излишеств, к которым оно, несомненно, несёт тенденцию в собственной природе. Даже там, где удаётся уберечься от крайностей чувственного огрубления, едва ли возможно избежать того, что в религии чувства чувственным примесям сильно возбуждённых чувств приписывается значение и уделяется забота, которых они не заслуживают с точки зрения духовной религии.
Вторая форма, которую принимает религиозное чувство, — эстетическое чувство. К нему уже неприменимы упрёки, которые можно и должно обращать против чувственного религиозного чувства, поскольку оно одухотворено в такой степени, что чувственности в эстетическом созерцании и ощущении предоставлен лишь умеренный простор. Если чувственные чувства в более узком смысле смешиваются с эстетическими, последние всё же настолько преобладают, что сами первые поднимаются ими в более высокую и духовную сферу. Так, например, когда в католическом соборе прохладный и вместе с тем душный воздух, одурманивающий благовонный дым ладана, сумеречный полумрак, преломлённый разноцветными окнами во все краски, величие безмерно вздымающихся столпов и сводов, приглушённое музыкальное сопровождение и святость совершаемого действия действуют совместно, вызывая у благочестивого сладкий молитвенный трепет, совокупность созвучных в нём чувственных чувств уже настолько облагораживается и возвышается эстетическим чувством возвышенного, что больше не грозит увлечь религиозное чувство вниз, в чувственную сферу.
Эстетические религиозные чувства вообще впервые открывают сферу религиозного чувства для многих людей, которые не были введены в неё привычкой воспитания и не сумели проникнуть в неё с интеллектуальной стороны; они служат пропедевтическим вспомогательным средством религиозного распространения. Известно, насколько общинное пение содействовало распространению Реформации и насколько новейшие переходы в католицизм были обусловлены эстетически превосходящим воздействием католического культа по сравнению с протестантским. Но и людям, уже привлечённым к религии, необходимо упражнять свою религиозную жизнь чувства, чтобы укреплять её, закреплять привычкой и утончать развитием; требуется повышать отзывчивость религиозного чувства на религиозные представления, чтобы оно откликалось уже на более слабые мотивы, а на более сильные реагировало тем сильнее. Тонкость развития религиозного чувства состоит главным образом в том, что при смешанных представлениях чувство реагирует не только на сильнее мотивирующие, но и на слабее мотивирующие из них, вследствие чего возникает ансамбль чувств более сложного состава, в котором сильные основные тона сопровождаются тихо созвучащими обертонами; так возникает многообразие тембров и индивидуальных нюансировок религиозного чувства, на которых одновременно основываются своеобразие и личностно окрашенная живость религиозности. Всё это требует особого ухода за религиозным чувством ради его упражнения и развития, и ничто, по-видимому, не подходит для такого ухода, особенно в отношении утончения, лучше эстетического культивирования религии.
Поэтому значение эстетического религиозного чувства никоим образом нельзя считать незначительным. Особенно в те времена, когда вследствие неразрешённых конфликтов между религиозным и теоретическим мировоззрением образованные слои общества чувствуют отвращение к интеллектуальному рассмотрению религии, эстетическое религиозное чувство вполне способно хотя бы завуалировать пока неустранимый конфликт: религиозное чувство находит в эстетической области как бы нейтральную почву, где может затемнить противоречия, ярко выступающие при интеллектуальном рассмотрении религии, светотенью своей неопределённости и в счастливом забвении интеллектуальных апорий временно дать религиозной потребности признание и удовлетворение. Поэтому для эпох неудержимого упадка определённой религии характерно, что религиозная художественная практика и забота об искусстве расцветают в них как ни при каких иных условиях, тогда как творческая способность производить религиозные произведения искусства простого величия и подлинной глубины уже угасла вместе с незамутнённой уверенностью и непоколебимой силой веры. Никогда, например, классическая церковная музыка не культивировалась ревностнее и самоотверженнее, чем сегодня, в нашу внецерковную эпоху, причём именно внецерковными, проникнутыми неверием слоями.
Для поверхностного наблюдателя здесь заключено противоречие, тогда как более глубокому взгляду открывается необходимая связь: при упадке господствующей религии религиозная потребность именно тем обнаруживает свою живучесть, что, не имея религиозного мировоззрения, совместимого с теоретическим сознанием эпохи, бежит в романтическое царство тумана и ищет удовлетворения в эстетическом чувстве. Поэтому представители религии столь же правы, когда приводят этот факт как доказательство неистребимости религиозного чувства, сколь ошибаются, когда считают, будто им можно подкрепить утверждение о ещё несломленной жизненной силе и жизнеспособности соответствующей определённой религии.
Такой антагонизм между непосредственной силой веры и эстетическим культивированием религиозных чувств всё же заставляет задуматься, нет ли и в эстетическом религиозном чувстве своих опасностей, хотя они лежат с иной стороны, чем у чувственного религиозного чувства. Несомненно, об избытке энергии религиозной жизненной силы свидетельствует то, что она творчески изливается в произведения религиозного искусства; но об иссякании естественных реальных источников удовлетворения религиозной потребности свидетельствует то, что последняя бежит в бессильное репродуктивное культивирование религиозного искусства. О прогрессе, об углублении обращения в себя свидетельствует, когда преимущественно эстетическое мировоззрение (как, например, у романтиков) стремится в какой-либо форме перейти от искусства к религии, возвысить эстетическое чувство до религиозного*); но о расслаблении и ослаблении, короче — об упадке свидетельствует, когда религия понижает себя до эстетического религиозного чувства или даже испаряется в религиозную художественную практику.
*) Таковы, например, католицизирующая тенденция романтических поэтов, конечный поворот философов-романтиков отчасти к христианству (как у Фихте, Шеллинга и Гегеля), отчасти к индийской религии (как у Шопенгауэра), и, наконец, у музыкантов-романтиков — отчасти к католицизирующей оратории (как у Листа), отчасти к религиозной трагике германского язычества (как у Р. Вагнера).
Религия есть жизнь, искусство — образ жизни; религия даёт и требует живой действительности, искусство вместо действительности предлагает «эстетическую видимость». Религиозное созерцание необходимо предполагает собственную трансцендентальную истинность, то есть трансцендентную реальность своего объекта; эстетическое созерцание имеет дело лишь с гипотетическим образом возможной действительности, и его реалистическая истинность состоит лишь в том, что представление фантазии сообразно условиям действительности. Поэтому религиозное чувство есть чувство, мотивированное истинными представлениями и потому реальное; эстетическое же чувство мотивировано идеальной видимостью лишь возможной действительности и потому является чисто идеальным чувством. В религиозном чувстве человек живёт и движется как в реальности, наравне с прочими реальными моментами человеческой жизни чувства; в эстетическом чувстве, напротив, он играет с идеальным образом — с со-переживанием — тех идеальных чувств, которые, вероятно, испытывал бы, если бы кажущиеся объекты эстетического созерцания предстали перед ним как реальные объекты истинного созерцания. Поэтому религия есть серьёзная жизнь в самых реальных чувствах, а наслаждение искусством — светлая игра с идеальными образами чувств, относительно светлая даже там, где в эстетической видимости отражаются самые серьёзные чувства.
Из этих различий прежде всего следует лишь то, что эстетическое религиозное чувство не есть истинное и серьёзное религиозное чувство, что оно может пропедевтически поддерживать последнее, воспитывая задатки религиозного чувства, но никогда не способно его заменить. Эстетические религиозные чувства имеют самостоятельную ценность рядом с собственно религиозными чувствами и заслуживают уделяемой им заботы как ради самих себя — как высшая точка эстетических чувств вообще, — так и благодаря своей пропедевтической ценности для религии; но когда их культивируют с притязанием заменить религиозную жизнь как таковую или представить её высшую и наиболее утончённую форму, это свидетельствует о смешении понятий, которое должно стать пагубным для религии. Игра с эстетически со-переживаемыми религиозными чувствами может иметь опосредованную религиозную ценность именно лишь постольку, поскольку подготавливает человека к тому, чтобы в собственной религиозной жизни тем серьёзнее, глубже и тоньше производить эти чувства; то есть её религиозная ценность зависит от того, обладает ли соответствующий человек ещё действительной серьёзной религиозной жизнью, а это, в свою очередь, зависит от того, выступают ли в другое время религиозные представления, на эстетическую видимость которых он научился реагировать религиозным со-переживанием, перед ним с силой веры в их трансцендентальную истинность. Там же, где люди бегут в построенную на эстетической видимости игру с религиозными со-переживаниями именно потому, что утратили веру в трансцендентальную истинность религиозных представлений, такая возможность исчезает, а вместе с ней исчезает и пропедевтическая религиозная ценность эстетических религиозных чувств — по крайней мере для живущего поколения. Там, где религиозная жизнь ещё не исчезла совершенно, но уже пострадала вследствие поколебленной веры, привычка смешивать религиозную серьёзность с эстетической игрой неизбежно будет подталкивать к растворению и оставшегося остатка религиозной серьёзности в игре эстетических со-переживаний без религиозной истины; эстетическая видимость тогда используется злоупотребительно для замены недостающей истины веры, а продолжающееся по внешним причинам участие в религиозной жизни общины прикрывается покровом этого смешения, чтобы религиозная жизнь, опустившаяся до театральной комедии, избежала упрёка в лицемерии, которого она заслуживала бы после раскрытия такого смешения.
Когда в других случаях, говоря об эстетической видимости, употребляют выражение «эстетическая истина», то, как уже замечено выше, имеют в виду её соответствие условиям действительности, заключающее в себе возможность этой действительности в трансцендентальном смысле. Однако в эстетическом созерцании в области религиозного искусства уже нельзя относить эстетическую «истину» пусть даже лишь к возможной трансцендентной реальности; приходится довольствоваться феноменологической реальностью. Когда я рассматриваю статую умирающего бойца, я вижу её истинность в том, что боец, умирая, действительно мог бы принять такое положение и выражение, даже если до сих пор ни один реальный боец в точности так не умирал; здесь имеется соответствие условиям трансцендентной реальности, то есть борьбы и падения действительных живых людей. Когда же я рассматриваю статую олимпийского Зевса, её эстетическая истинность уже не может состоять в том, что небесный бог и бог грозы как трансцендентная реальность мог бы выглядеть именно так, хотя, возможно, выглядит и не точно так; истинность произведения искусства состоит только в том, что оно является типическим идеальным изображением религиозных созерцаний и представлений, которые эллинский народ во времена Фидия действительно имел о внешнем облике небесного бога и бога грозы. Точно так же истинность изображения Христа, изображения Мадонны или баховской церковной музыки состоит не в том, что Христос как живой или воскресший Иисус действительно так выглядел, что его мать имела именно эти черты и это выражение или что ангелы на небесах исполняют перед Богом свои кантаты по этой партитуре, а в том, что эти изображения и песнопения представляют верное выражение действительного содержания религиозного сознания общины определённой католической или евангелической эпохи.
Историческая фактичность народно-психологических феноменов сознания есть та сфера действительности, по которой измеряется «истина» произведений религиозного искусства; и именно наша эпоха исторического понимания и со-переживания настолько готова довольствоваться этой феноменологической истиной в эстетическом религиозном созерцании, что трансцендентальная эстетическая истина в смысле реалистического искусства уже вовсе не принимается в расчёт. Христианское искусство прошедших времён теперь культивируют с такой же, а то и большей ревностью, чем языческое, именно потому, что научились мыслить достаточно объективно и исторически, чтобы уже не смущаться отсутствием трансцендентальной истины и с любящим пониманием эстетически погружаться, со-переживая, в религиозные чувства прежних эпох. Ревностное и исполненное наслаждения культивирование этого искусства сегодняшними образованными людьми, далёкое от того, чтобы свидетельствовать о положительном отношении к религиозному содержанию христианского искусства, напротив, доказывает столь сильное отчуждение и удалённость от этого живого религиозного содержания, что всякая склонность к оппозиции против связанного с ним искусства уже исчезла и уступила место объективной историко-эстетической оценке. Кто рассматривает изображения святых собственной церкви лишь с теми же религиозно-эстетическими чувствами, что и статуи языческих богов, кто сегодня с одинаковой молитвенной сосредоточенностью слушает ораторию Баха или Генделя, а завтра — вагнеровскую «Гибель богов», тот должен ясно понять: эстетическое религиозное чувство есть не более чем игра эстетических со-переживаний, вызываемых эстетической видимостью, но уже не серьёзная религиозная жизнь, невозможная без веры в трансцендентальную истинность мотивирующих её созерцаний.
Отсюда можно сделать вывод, что религия не имеет причин ограничивать самостоятельное культивирование религиозного искусства; напротив, она вправе и должна поддерживать его как ценный суррогат временно утраченных условий истинной религиозной жизни и как пропедевтическое вспомогательное средство существующей религиозной жизни. Однако следует остерегаться поддерживать смешение серьёзной жизни в религиозных чувствах и эстетической игры с религиозными чувствами. Истинный друг религии, напротив, должен бороться с этим смешением и теоретически, и практически; практическая борьба должна состоять прежде всего в том, чтобы избегать смешения серьёзных религиозных и эстетически-религиозных чувств, то есть в богослужении стремиться лишь к возбуждению серьёзных религиозных чувств. Иными словами: самостоятельное культивирование религиозного искусства следует поддерживать, но культивирование религиозного искусства в богослужении — безусловно отвергать. Роль приманки для религии религиозное искусство может и должно исполнять вне богослужения; тем, для кого оно ещё не выполнило эту задачу вне богослужения, лучше оставаться вдали от богослужения, чем быть заманенными туда наслаждением религиозным искусством.
Главный упор в обосновании такого противодействия я делаю не на расщеплении и рассеянии внимания и не на сближении эстетических чувств с чувственными, хотя оба обстоятельства также заслуживают учёта; для меня решающими являются невозможность уберечься от смешения серьёзных и эстетических чувств и возникающая из этого смешения опасность растворения религиозной серьёзности в эстетической игре религиозных со-переживаний без религиозной истины — вот что, как мне представляется, говорит против всякой религиозной художественной практики в богослужении. История подтверждает мой взгляд постольку, поскольку во всех религиях наиболее ревностные партии и направления выступали против смешения культа и религиозного искусства, а введение или сохранение такого смешения всегда определялось лишь снисхождением оппортунистического духовенства к жажде слуховых и зрительных впечатлений у незрелого и теплохладного народа. Если прежде религиозная ревность обычно выплёскивала вместе с водой и ребёнка и, борясь с религиозным искусством вообще, легко вырождалась в нехудожественное варварство, то развиваемая здесь точка зрения избегает такой неразумной чрезмерности и полностью отдаёт должное ценности религиозного искусства, требуя его заботливого культивирования вне богослужения — хотя отчасти и в тех же помещениях.
Культивирование религиозного искусства и возбуждаемые им эстетически-религиозные чувства тем лучше исполнят свою пропедевтическую задачу — хотя не в смысле какой-либо отдельной исторически переданной религии, а в смысле религии вообще, — чем более широкие области феноменологической действительности они охватывают и чем выше поднимаются через понимание относительной истины всех религиозных мировоззрений. Всякая определённая религия более или менее одностороння, а потому её относительная истина более или менее нуждается в дополнении; если в интеллектуальном отношении это дополнение достижимо лишь через оставление и превышение определённой исторической ступени в определённом направлении, то в художественном отношении оно обладает неограниченной многосторонностью, поскольку искусство оперирует лишь эстетической видимостью. В этом смысле пластический строй религиозного чувства эллинов может служить дополнением к живописному строю чувства христианства; католический строй чувства Палестрины и Листа вполне способно дополнять протестантский строй чувства Генделя и Баха, а музыкально восстановленное космотрагический строй чувства германского язычества в музыкальных драмах Вагнера — расширять индивидуальную трагичность христианского образа Искупителя. Всякая культурно-исторически значительная эпоха развития религии, породившая своеобразное религиозное искусство, даёт благодарный и ценный вклад в запас созерцательных образов религиозной художественной практики вообще; каждая способна посредством эстетического со-переживания развить и утончить определённую сторону жизни религиозного чувства. Поэтому религиозная художественная практика не может быть слишком универсалистской; лишь из совокупного религиозного искусства всех главных эпох развития веет на нас та универсальность религиозного чувствования, которая, возвышаясь над всякой односторонней определённой религией, соответствует высшей ступени религиозного сознания, заключающей в себе всю относительную истину.
Когда чувственное и эстетическое религиозное чувство распознаны как примеси и идеальные воспроизведения религиозного чувства, последнее должно погрузиться в собственную глубину, чтобы прийти к своей истинной и собственной форме; лишь третья форма религиозного чувства — мистическая — отвечает этому требованию. Мистическое религиозное чувство действительно есть последнее и глубочайшее первооснование всякой религиозности, живой источник, из которого истекает всякая подлинная религиозная жизнь, неиссякаемый родник, у которого она вновь и вновь освежается и вечно омолаживается. Мистическое религиозное чувство столь же мало чувственно, как и эстетическое; но вместе с тем оно есть реальный внутренний жизненный процесс, а не просто эстетическое воспроизведение переживания и идеальное со-переживание, и по внутреннему теплу, пылу и жизненности оно соперничает с чувственным религиозным чувством. Всякий религиозный гений лишь из своего мистического религиозного чувства черпал свободу и силу подняться над найденной им ступенью религиозного сознания; лишь большая чистота и глубина мистического религиозного чувства даёт способность углублять предпосылки религиозного мировоззрения, то есть обосновывать продвижение в относительной религиозной истине. Мистическое религиозное чувство обладает в самом себе твёрдой почвой для якоря, само по себе имеет ту непоколебимую религиозную самодостоверность, которую чисто воспроизводящая религиозность тщетно надеется получить извне. Мистическое религиозное чувство есть собственно творческое начало в религии, как эстетическое чувство — в искусстве; или, по крайней мере, оба являются первичнейшими резонансами сознания, в которых обнаруживается бессознательная творческая способность в религии и искусстве.
Этим как будто оправдывается взгляд, согласно которому религиозная функция есть чувство, — если опасные примеси чувственного и эстетического чувства распознаны именно как примеси, а специфически религиозное чувство ограничено мистическим. Однако более внимательное рассмотрение без труда обнаруживает также недостатки и односторонности мистического религиозного чувства.
Мистическое чувство — самое неопределённое и неясное из всех чувств; несказуемость и невыразимость, в конечном счёте присущие всякому чувству, ни одному не свойственны в такой степени, как мистическому. Тот, кто погружается в своё мистическое религиозное чувство, словно смотрит вниз в ночную бездну, в которой ничего не может распознать и различить; или, что значит то же самое, словно смотрит во всенаполняющее сияние абсолютного света, ослепляющего его зрение. Мистическое чувство сознаёт, что заключает в себе всю религиозную истину, и в этом не заблуждается; но обладает ею лишь как чем-то, воздействующим на его чувство, то есть самим по себе бессознательным и лишь посредством воздействия на чувство косвенно входящим в сознание — как бессознательная причина сознательного проявления чувства. Поэтому мистическое чувство, с одной стороны, богаче всего, ибо оно есть резонанс сознания на высшую религиозную истину, а с другой — беднее всего, ибо самой религиозной истины как таковой оно в сознании не имеет и потому для стремления к религиозному познанию поначалу совершенно пусто.
Правда, оно предоставляет религиозному стремлению к познанию средство овладеть религиозной истиной: мистическое чувство анализируется, устанавливаются его предпосылки в форме представлений, то есть его бессознательные причины возводятся в сознание. Но этот процесс, подверженный всем ошибкам и заблуждениям познания и совпадающий с процессом развития религиозного сознания человечества, лежит уже вне самого мистического чувства; он есть нечто присоединяющееся к нему, посредством чего его односторонность дополняется, а его пустота преодолевается.
Если мистическое религиозное чувство допускает рядом с собой религиозное стремление к познанию на подобающее ему место в религиозной жизни, если оно дополняет себя принятием и использованием соответствующих результатов религиозного процесса познания, то тем самым оно уже признаёт собственную односторонность и потребность в дополнении, отказывается от притязания исчерпать собою как чувством религиозную функцию и занимает в религиозном сознании действительно подобающее ему место. Но представители односторонней теории религиозного чувства именно такой постановки и не хотят признавать и настаивают на утверждении, что чувство как таковое исчерпывает религиозную функцию; тем самым правомерная мистика религиозной жизни вытесняется в неправомерное направление, которое в своей отталкивающей исключительности по отношению к необходимому требованию познания преодолеть пустоту чувства следует назвать мистицизмом.
Мистицизм отвергает объяснения бессознательных причин мистического чувства, которые предлагает религиозное познание; он ничего не хочет знать о мыслительных опосредованиях чувства. В процессе познания и его результатах он опасается искажающей ошибки, односторонности и недостаточности человеческого представления; в опосредованиях мышления он видит конечный элемент, способный разрушить для него непосредственность и бесконечность мистического чувства. Поскольку путь от пустой бесконечности к бесконечной полноте определённости необходимо проходит через конечные односторонние определения, мистицизм предпочитает сразу остаться при своей пустой бесконечности, вместо того чтобы из мистического чувства черпать побуждение и способность преодолевать найденные односторонности; поскольку только что оплодотворённая яйцеклетка должна пройти через несовершенные стадии эмбрионального и детского развития, чтобы стать зрелым человеком, мистицизм предпочитает остаться при яйцеклетке и восторженно носиться своим чувством в бесконечности имплицитно заключённых в ней, но в таком состоянии совершенно непознаваемых предрасположений и зародышевых определений.
Пустота упрямо остающегося при самом себе мистического чувства своей монотонностью порождает такую невыносимую скуку, что человек совершенно не способен долго её переносить — или, по крайней мере, прежде должен умертвить в себе всякое человеческое движение, чтобы вынести бездуховную скуку этого мистического квиетизма. На место строгого, но постепенного развития религиозного познания приходит играющий произвол мечтательной фантазии, которая вследствие субъективности своего происхождения из настроения в данный момент кажется мистику более соответствующей его чувствам, чем точные представления и мысли; следующий момент религиозного возбуждения чувства при несколько изменившемся настроении, возможно, уже не подтверждает эту видимость соответствия, но лёгкость фантазирования возмещает этот недостаток новыми произвольными творениями. Нередко мистики соединяют часто возвращающиеся у них фантазийные представления в целое, которое представляет собой не меньшую систему религиозного мировоззрения, чем системы, возникшие из религиозного процесса познания; от последних оно тогда отличается лишь субъективно-произвольной фантастичностью представлений, которая делает его пригодность для религиозной жизни других людей исчезающе малой. Другим мистикам нет нужды заставлять фантазию третьего лица работать за них, если они обладают собственной; так рядом друг с другом стоят целые ряды мистических систем фантазии и разрушают общность религиозного мировоззрения.
Каждый мистик, конечно, верит лишь в собственные фантазии и считает фантазии всех остальных равно бесполезными; однако в это суждение он включает также все религиозные мировоззрения, возникающие из религиозного процесса познания, хотя и в них значительная доля фантазии — особенно на низших ступенях религиозного сознания — несомненна. Мистицизм может относиться ко всякому религиозному мировоззрению как к чему-то безразличному, поскольку по его принципу значение имеет исключительно мистическое чувство, проистекающее из непосредственности бессознательной религиозной склонности; тем самым он создаёт видимость терпимости, но лишь ценой пренебрежения религиозной истиной, то есть ценой индифферентизма.
Если же мистику не хватает фантазии, чтобы сочинить себе субъективное религиозное мировоззрение, то при всём своём принципе он не способен оставаться при пустой бесконечности и непосредственности мистического чувства; тогда он невольно заимствует религиозное мировоззрение у других, а при своей безразличности ко всем обычно хватается за ближайшее — то есть за распространённое и господствующее в его народе. Он принимает его слепо, без интереса проверить его достаточность и без стремления, вновь глубже черпая из источника мистического религиозного чувства, исправляюще преодолеть его односторонности; то есть из равнодушия к религиозному познанию мистик, если он не фантазёр и не религиозный гений, чаще всего падает в объятия ортодоксии.
Но поскольку к ортодоксальной системе, которую он лишь faute de mieux принял из индифферентизма, он всё-таки не относится всерьёз, поскольку он желает не ограниченных и односторонних религиозных чувств, опосредованных ортодоксальной системой, а неограниченного мистического чувства, пустота последнего остаётся для него невыносимой и после принятия ортодоксальной системы. Поэтому всякий мистицизм, кроме сочинения или заимствования системы религиозных представлений, вынужден ещё возвращаться к чувственному и эстетическому религиозному чувству, чтобы чувственной или эстетической определённостью этих чувств прикрыть пустую неопределённость мистического чувства. Чем теплее и пламеннее чувствует мистик, тем ближе для него опасность усиливать жар своих переживаний культивированием их чувственных примесей; чем безразличнее представляется ему сочинённый или заимствованный мир религиозных представлений, тем больше он превращается в эстетическую видимость, созданную играющей фантазией, а вызываемые им чувства — в простые эстетические со-переживания.
Так мистицизм ведёт к субъективизму произвольной фантастики, к индифферентизму, к подчинению властолюбию ортодоксии и, наконец, к соглашательству с чувственными и эстетическими религиозными чувствами — всё это ложные пути, уводящие его с прямого пути религиозного развития человечества. Поэтому религиозное чувство даже в своей глубочайшей и наиболее духовной форме не способно исчерпать религиозную функцию; и там, где оно принципиально и насильственно удерживается в изоляции от нормальных дополняющих моментов, оно незаметно и невольно ищет замену в менее пригодных дополняющих моментах, уводящих на ложные пути.
Поэтому религиозное чувство никоим образом не вправе использовать ограничивающую односторонность, неизбежно в большей или меньшей степени связанную с религиозными мировоззрениями, раскрываемыми религиозным познанием, как предлог для того, чтобы оставаться в своей чувственной неопределённости; оно должно лишь использовать свою превосходящую односторонние религиозные мировоззрения глубину и потенциальную универсальность для того, чтобы исправляюще углублять всякое религиозное мировоззрение, которое ему предлагается. Из собственной самодостоверности оно должно черпать не безразличие ко всякому религиозному мировоззрению — ни в смысле всеобщего пренебрежения ими, ни в смысле индифферентистского подчинения как раз господствующему, — а только свободу точки зрения, позволяющую ему, не считаясь ни с какой верой в авторитет, указывать в каждом определённом религиозном мировоззрении наряду с относительной истиной также и на неистину, то есть на потребность в реформе и на направление, в котором следует искать реформирующее дополнение существующей односторонности. Там, где религиозное чувство помнит об этом своём высоком религиозном призвании, оно становится источником положительного религиозного прогресса человечества в той же мере, в какой — величайшим ужасом для всех хранителей и представителей определённой формы религии; ибо хранителям существующего гораздо меньше следует бояться чисто отрицающего рационализма, который в конце концов вновь заставляет неудовлетворённую религиозную потребность возвращаться к существующим источникам религиозного удовлетворения, чем религиозности, по меньшей мере равной их собственной по силе чувства, если не превосходящей её, которая именно из религиозности указывает на недостаточность существующего и на положительную возможность его преобразующего обновления.
Но даже там, где религиозное чувство стремится занять правильное положение по отношению к религиозному познанию, оно всё же оказывается недостаточным для того, чтобы направить религиозную жизнь на верный путь и удерживать её на нём. Религиозное чувство никогда не будет считать себя средством религиозного познания; напротив, оно с полным правом всегда будет рассматривать познание как средство для себя. Но если оно принципиально считает, что религиозная функция исчерпывается представлением и чувством, то само себя — цель религиозного познания и представления — оно уже не сможет рассматривать как средство для чего-то третьего и, пока это третье исключено, вынуждено будет поставить и принять себя как самоцель. Тем самым всякая религия чувства — независимо от того, предоставляет ли она религиозному познанию подобающее ему место или нет — логически вынуждена рассматривать и трактовать религиозное чувство как самоцель, а этим она открывает источник необозримых опасностей.
Чувство есть именно состояние индивидуального духа, глубочайшее пребывание у самого себя, самое внутреннее погружение в себя, противоположность выходу из себя; из всех видов психической функции именно при чувстве Я наиболее решительно относится к самому себе и допускает участие всего рассматриваемого внешнего мира лишь постольку, поскольку отражает его в собственное состояние. В чувстве Я страдает и наслаждается отражениями, которые его реальное отношение к Не-Я отбрасывает в идеальность сознания; если чувство возводится в самоцель, то вместе с тем этот болезненный или блаженный резонанс сознания провозглашается мерилом, которым должно измеряться реальное отношение Я к Не-Я, оцениваться по своей ценности и практически регулироваться в соответствии с результатом этой оценки. Объявить чувство с его характером субъективного удовольствия и неудовольствия регулятором реальных отношений между Я и Не-Я означает не что иное, как поставить эвдемонизм — именно индивидуальный эвдемонизм — в качестве практического религиозного и религиозно-этического принципа, другими словами, выдать религиозный эгоизм за последнее слово религии. Для этого принципиального определения имеет лишь второстепенное значение, ищут ли религиозное чувство преимущественно в сильных чувственных возбуждениях — в трепете молитвенной сосредоточенности, сокрушающих и растапливающих сердце аффектах, религиозной жажде жестокости и любовного наслаждения и т. п., — или в игре фантазии с религиозно-эстетическими со-переживаниями, возникающими в связи с наслаждением религиозным искусством, или в духовно утончённом, но тем более гурманском наслаждении мистическим погружением, отрешением и экстазом, или в различным образом градуированной смеси этих составных частей; последней целью религиозной жизни всегда остаётся собственное возбуждение чувства и удовлетворение чувства. Тот, кто исходит из теории религиозного чувства, неизбежно приходит к провозглашению эвдемонии религиозного индивида целью всякой религии — как её объективного существования, так и субъективного осуществления; и, наоборот, всякий, кто исходит из того, что цель всякой религии состоит в религиозном блаженстве индивида, последовательно вынужден присоединиться к теории религиозного чувства.
Но не может быть более ограниченной, безнравственной, языческой и нерелигиозной точки зрения, чем эгоистическое заблуждение, будто религия существует ради индивидуального блаженства благочестивых; и принципиально совершенно безразлично, ищется ли это блаженство в божественном благословении земными чувственными благами — как ещё в Моисеевой религии, — или в трансцендентном чувственном раю с гуриями или вакханалиями, или во внутренних религиозно-чувственных возбуждениях, или в свободной эстетической игре с религиозными ощущениями, или в мистических экстазах, или в чисто отрицательном угасании индивидуальной жизненной муки — нирване. В принципе совершенно неважно, является ли эгоистический эвдемонизм по своему содержанию посюсторонним или потусторонним, чувственным или духовным, положительным или отрицательным, здоровым или болезненным, более грубым или более тонким, простоватым или изощрённым; пока религии приписывается своекорыстная цель содействовать индивидуальному блаженству, её высота и чистота унижаются и пятнаются, её достоинство и благородство обесцениваются и бесчестятся — в какие бы звучные фразы о спасении души ни рядились эта низкая корысть и погоня за счастьем.
Где бы ни встречались приманивающие обещания, облечённые в такие эвдемонистические фразы и исходящие из уст представителей религии, можно быть уверенным, что имеешь дело с людьми, которые либо вовсе не имеют представления об истинных целях и постулатах религии и об их несовместимости с языческим эвдемонизмом, либо имеют о них совершенно превратные представления. Первое, чего религия требует от нас, индивидов, — самоотречение; и тот, кто этого ещё не понял, не призван представлять религию. Держать на устах требование самоотречения и вместе с тем выдавать индивидуальное блаженство за цель религии — значит обнаруживать такую бездумность или неспособность мыслить, которая ещё надёжнее, чем случайная защита ложной точки зрения, исключает человека из практического участия в религиозных вопросах. Если религия действительно приносит живущему в ней известное относительное блаженство, то это во всяком случае лишь акцидентальное побочное действие, но не цель её существования; тот, кто ставит это отношение с ног на голову и подменяет объективную цель религии индивидуальной выгодой в сфере чувства, которую индивид извлекает из религии, тем самым выдаёт поддельную вольную грамоту глубочайшему корню всякого зла и антирелигиозности — эвдемонистическому своекорыстию — и вредит развитию религии, сохраняя и укрепляя ещё прилепившиеся к ней от языческой предварительной ступени эвдемонистические искажения.
Столь же вредное влияние, как прямое утверждение эвдемонизма в качестве религиозного принципа, оказывает и его косвенное утверждение в теории религиозного чувства и вместе с нею; даже там, где религиозный эвдемонизм ещё не высказан эксплицитно как следствие религии чувства, он всё же имплицитно и невысказанно действует через неё, поскольку неизбежно ею подразумевается. Поэтому всякая мистика, независимо от того, соединяется она с гнозисом или нет, имеет эвдемонистическую тенденцию, возникающую даже без всякой рефлексии из постоянного упоения возбуждениями собственного чувства и одновременно находящую в них поле своей деятельности. Религия чувства, провозглашая чувство самоцелью, предоставляет ему такую важность и широту, которые ему в жизни не принадлежат, и вытаскивает его из тёмной глубины, где оно чисто и неискажённо оказывает свои благотворные действия, на поверхность яркого дневного света, где, лишённое своей робкой стыдливой сдержанности и чрезмерно удобренное, оно пускает буйные побеги. Самое драгоценное в чувстве, не исключая религиозного, — его целомудрие; его оно неизбежно утрачивает там, где его искусственно принуждают к разрастанию. Претенциозное самодовольное блаженствование и нарочитое упоение собственным чувством при любых обстоятельствах есть нездоровое и отвратительное явление; но оно тем отталкивающее, чем благороднее, целомудреннее, возвышеннее и святее чувства, насильственно вытаскиваемые из своей сокрытости, а потому наиболее отталкивающе именно в религиозном чувстве.
Если превращённое в самоцель упоение религиозным чувством совершается сообща и публично, его следует назвать бесстыдной проституцией; вследствие примеси чувственных элементов и индифферентизма по отношению к положительным религиозным системам и их нравственным предписаниям оно легко ведёт к настоящим оргиям и либертинистской жажде наслаждений. Если же оно совершается в одинокой тишине, то меньше возмущает общество, но ещё опаснее совместного и открыто выставленного напоказ, подобно тому как тайное одинокое пьянство или половые пороки действуют на нравственность гораздо разрушительнее открытых. Ортодоксия всех времён умела пользоваться указанием на опасные плоды религиозного мистицизма, чтобы дискредитировать мистицизм и сепаратизм вообще, приписывая дурные последствия исключительно индивидуалистическому пренебрежению ортодоксальной системой; на самом деле опасно и вредно в мистике не отклонение от ортодоксальной системы и не индивидуалистический сепаратизм, а остановка на теории религиозного чувства и неразрывно связанном с ней эвдемонизме. Мистика есть лишь религиозно правдивейшая, а потому и самая смелая и последовательная вершина религии чувства; только она осмеливается довести следствия теории религиозного чувства до конца, тогда как ортодоксальные системы умеют уберечься от таких конечных результатов посредством половинчатостей и непоследовательностей.
Из этого следует, что религиозное чувство, кроме познания, нуждается ещё во втором дополнении, если заключённые в нём религиозно ценные моменты должны получить неограниченную силу; но это второе дополнение не должно, подобно дополнению со стороны познания, относиться к чувству лишь как средство, а должно быть способно свергнуть чувство с положения самоцели и низвести его до средства для иной цели. Как только это происходит, исчезает соблазнительный повод вытаскивать чувство на поверхность, и отдельное культивирование религиозного чувства остаётся оправданным лишь в той мере, в какой оно представляется необходимым, чтобы сообщить чувству лёгкость, надёжность, устойчивость и энергию реакции, требуемые для выполнения его телеологической задачи. Идеал религиозности тогда пришлось бы искать уже не в том, чтобы чувство получило возможно более высокое самостоятельное развитие в свете сознания, а в том, чтобы такое развитие вообще не понадобилось, потому что чувство спонтанно исполняет все свои телеологические задачи; самостоятельное культивирование религиозного чувства в живущем поколении имело бы тогда главной целью выработать те психические предрасположения, которые в будущих поколениях сделают отдельное культивирование религиозного чувства излишним и позволят ему сохранить нетронутым нежный налёт на крыльях своего целомудрия.
Чувство должно оставаться в глубине сердца, и можно рассчитывать, что чувство тем менее истинно, глубоко, сердечно и устойчиво, чем меньше оно стесняется широко выставлять себя на поверхности. Поверхностно выставляемые напоказ чувства сильнее всего подвержены опасности быть смешанными с простым эстетическим со-переживанием — как самим их обладателем, так и другими; кроме того, они наиболее случайны, раздуваются вихрем мелких мотивов и потому ненадёжны, ибо непостоянно и мимолётно сменяются другими столь же случайными чувствами. Для практической плодотворности чувству прежде всего необходима та устойчивость, которая обеспечивает продолжительность и надёжное тождество с самим собой и может принадлежать не отдельному чувству в его обособленности, а лишь бессознательной основе, из которой возникают отдельные чувства. Эту основу называют сердцем или душевным складом; поэтому Гегель справедливо замечает, что религия сердца означает уже гораздо больше, чем религия чувства, поскольку в сердце тем самым предполагается характер. Устойчивая направленность религиозного чувства, лучше всего обеспечиваемая установившимся религиозным мировоззрением, называется религиозной настроенностью; по отношению к пустой потенциальности сердца и душевного склада настроенность есть нечто актуальное, а по отношению к частным и сменяющимся чувствам — нечто общее и устойчивое. Таким образом, настроенность безусловно является единственно пригодной или, по крайней мере, единственно надёжной формой чувства для религии.
Настроенность существенно отличается от частного чувства ещё и тем, что, в противоположность последнему, которое во многих случаях остаётся при самом себе, она безусловно устремляется к действию и при возникающей возможности непосредственно превращается в поступок. Поэтому ценность религиозного чувства лежит не в чувстве как таковом, а в бессознательном процессе мотивации, который оно сигнализирует как симптоматический резонанс сознания; а ценность этого процесса мотивации — в фактическом результате, который он производит. Как ценность религиозного представления заключается в его свойстве мотива, так ценность чувства — в обнаружении того факта, что представление действительно выполнило свою задачу как мотив. Поэтому ценность культивирования религиозного чувства, как уже было замечено выше, состоит не в возбуждении чувств как таковых, а в содействии развитию и утончению способности к возбуждению; а ценность повышенной способности к возбуждению, симптоматически измеряемой живостью чувственных резонансов сознания, в свою очередь заключается не в усилении жизни чувства как таковой, а в усилении мотивируемости к действию, о которой возвещает повышенная возбудимость чувства — или, по крайней мере, должна возвещать при предположении нормальных условий. В конечном счёте значение чувства состоит в том, что оно отмечает в сознании то место, за которым в бессознательном процессе мотивации происходит превращение определённого представления в определённую волю; поэтому настроенность есть совершеннейшее выражение религиозного чувства, поскольку настроенность как таковая уже включает момент воли, поскольку в настроенности религиозная определённость чувства переходит в религиозную определённость воли, то есть религия чувства превращается в религию воли.
Религиозная воля есть альфа и омега всякой религии: как бессознательная воля — её первое основание, как сознательная — её последняя цель. Без бессознательного религиозного влечения к возвышению от зависимости от мира к свободе в Боге, без бессознательной тоски по Божественному, которая поначалу довольствуется для построения религиозного отношения даже сравнительно мало пригодными объектами, религия в человеке никогда не могла бы развиться; это могут признать даже те, кто объявляет цель этого тоскующего влечения иллюзорной. Без стремления к объективному осуществлению субъективного содержания религиозного сознания, без желания практически устроить всю индивидуальную и социальную жизнь в духе религиозного отношения и его следствий вся внутренняя религиозная жизнь была бы бесплодной и объективно бесцельной. К религии более всего применимы слова: по плодам их узнаете их; лишь действие — или, психологически выражаясь, воля к действию — есть тот плод, который должен служить мерой ценности всех религиозных функций. Поэтому религиозные представления и чувства следует оценивать по тому, какой род религиозной воли они влекут за собой, то есть в какой мере они освящают человека, а не в какой мере делают его блаженным.
В сознательной религиозной воле, возникающей из религиозного представления как мотива и из религиозного чувства как репрезентативного симптома акта мотивации, бессознательное религиозное влечение, служившее движущей силой религиозного процесса, приобретает реальность и конкретность как практически действенное содержание сознания; таким образом, в ней религиозный процесс получает своё круговое завершение, возвращающееся к исходной точке. Завершение есть то же самое, что и исходный пункт, но в более высокой потенции; поэтому процесс здесь не останавливается, а начинается заново, поскольку результат сознательной религиозной воли одновременно служит укреплению, усилению и утончению бессознательного религиозного влечения. Религиозная жизнь тем самым складывается из ряда круговых оборотов, каждый из которых, подобно витку винтовой линии, возвращается к исходной точке, но уже на более высоком уровне; однако религиозная жизнь, разумеется, слишком богата, а её движения слишком многообразно переплетены друг с другом, чтобы простая винтовая линия могла служить вполне подходящим образом.
Значение религиозной воли неоднократно оценивалось правильно, однако далеко не всегда при этом принималась во внимание взаимосвязь религиозной воли с представлением и чувством. Очень легко совершить ошибку, вырвав то, что составляет конечную цель и собственно меру ценности религиозной жизни, из его психологической связи с остальными моментами и представив его в изоляции как самостоятельную религиозную функцию. При этом либо сохраняется откровение в форме представлений, то есть религиозное мировоззрение, как сфера, неприкосновенная для рационалистической критики, но сводится к минимуму, безусловно необходимому для возбуждения воли; либо утверждается, что сама воля есть истинное и достаточное основание познания этого минимума представлений, вследствие чего иное откровение либо отрицается, либо отодвигается в сторону как всего лишь пропедевтическая антиципация того, что может быть познано из одной только воли. Первую позицию представляет Спиноза, вторую — Кант.
Спиноза учит разграничению теологии и разума — религиозного и теоретического мировоззрения — в том смысле, что ни одно не подчинено другому, поскольку последнее имеет дело с истиной и мудростью, а первая — с благочестием и послушанием; в священных писаниях он признаёт откровением лишь то, что безусловно необходимо по отношению к воле человека и его послушанию божественной воле;*) Необходимые для этого свойства Бога он ограничивает существованием, единственностью, всеведением, справедливостью — включая вознаграждающую и карающую — и прощающей любовью. Иудейская точка зрения религии закона очищается у Спинозы до своей принципиальной чистоты тем, что её предпосылки в форме представлений ставятся на уровень английского деизма того времени; при этом, однако, буквальный авторитет богооткровенного иудейского закона подрывается ровно настолько же, насколько остаются неиспользованными несравненно более глубокие религиозно-философские идеи спинозовской метафизики. Кант отказывается от ещё необходимой у Спинозы двойственности религии откровения и моральной религии и сохраняет лишь последнюю; если первая ещё хочет сохранить какое-либо значение, она должна приспособиться к узким границам последней, которая тем самым может быть названа одновременно эвтаназией иудаизма и христианства. В религии всё сводится к действию, то есть к доброму образу жизни; ибо всё, что человек, помимо этого, считает возможным делать ради угождения Богу, есть лишь религиозное заблуждение и лжеслужение Богу. Религия есть совокупность наших обязанностей как божественных заповедей и потому отличается от морали лишь formaliter, а не materialiter. Поскольку статутарная религия отвергается как вера повинности и награды, необходимый минимум религиозных представлений сводится к единственному положению: «возможно, что существует Бог»; этого достаточно, чтобы к морали прибавить формальное отношение обязанности к божественной воле.*) Это сведение религии к морали затем было распространено значительной частью популярных просветителей в форме, колеблющейся между Кантом и Спинозой, причём неизменно подчёркивалось положение, что поступать правильно — и есть истинная религия.
*) «Богословско-политический трактат», гл. 13–15.
*) Кант, «Религия в пределах только разума» и «Спор факультетов» (Собр. соч., изд. Розенкранца и Шуберта, т. X, особенно с. 137–138, 184–187, прим. к с. 184, 202, 205, 211, 287–288, 294, 304, 308).
В самом деле, со стороны своего практического осуществления религия не имеет иного и более широкого поля, чем мораль, и Кант совершенно прав, когда видит преимущество своего определения в устранении заблуждения, будто религия есть совокупность особых обязанностей, непосредственно относящихся к Богу (X, с. 184, прим.). Нельзя отрицать, что, если однажды религиозную функцию начинают искать исключительно в воле, религия должна съёжиться до морали, либо между ними остаётся лишь формальное различие весьма сомнительной ценности, практически вовсе не принимаемое в расчёт. У Канта нравственная воля самодостоверна и покоится на самой себе; то, что содержание нравственной воли одновременно есть содержание божественной воли, и то, что Бог должен существовать, чтобы эта идентификация была возможна, — оба положения являются лишь следствиями из самодостоверности нравственной воли. Далеко не мораль опирается на религию; напротив, религия должна опираться на мораль, то есть религиозные перспективы, которые могут присоединяться к морали, суть не что иное, как трансцендентные проекции имманентного идейного содержания морали.
Здесь заключено верное предчувствие, во-первых, что никакие положительные статутарные религии не способны обосновать подлинную мораль, если она не возникает автономно из человеческого духа; во-вторых, что во времена упадка положительных религий мораль вполне способна на протяжении нескольких поколений вести самостоятельное, отделённое от религии существование; и, в-третьих, что сама религия, чьи статутарные формы являются лишь внешними воплощениями первоначально автономных проявлений, призвана после преодоления периода гетерономии вступить в период автономной деятельности. Ошибка этой позиции состоит лишь в том, что не только морали приписывается на длительный срок самостоятельная способность существовать в изоляции от религии, но и религиозный момент в морали и при ней сводится к религии, существующей по милости морали. Это очевидное переворачивание истинного положения вещей.
Вся мораль исторически развилась из религии; и хотя выработанные таким образом духовные задатки человечества к нравственности, благодаря своему происхождению, некоторое время способны самостоятельно продолжать существовать после отделения от материнской почвы, эта самостоятельная жизнеспособность во времени весьма ограниченна, и уже во втором поколении явственно обнаруживаются признаки упадка нравственности. Самодостоверность категорического императива не есть заблуждение, если признать психологическим основанием этой самодостоверности собственные религиозные воспоминания юности либо религиозность родителей и дедов; но она становится чистой иллюзией, если, отвлекаясь от этих психологических корней, настаивает на своей асейности и отвергает как религиозное, так и теоретико-метафизическое обоснование, более того — объявляет саму себя единственным основанием познания метафизических истин.
Там, где мораль из своей мнимой самодостоверности прядёт скудные остатки теоретически совершенно недоказуемой метафизики и тем самым поглощает религию целиком — не только с практической, но и с теоретической стороны, — религия приобретает старчески иссохшее и сморщенное лицо, а моральный ригоризм, призванный прикрыть понесённую утрату, делает эту физиономию лишь ещё более неподвижной, жёсткой и холодной. Если религиозный морализм Спинозы ещё связан с действительной религией тонкой нитью послушания откровенным божественным заповедям, то религиозный морализм Канта как чистый рационализм разрывает и эту последнюю связь и требует от человека довольствоваться совершенно лишённой религии моралью как суррогатом религии.
Даже для Просвещения это оказалось слишком сильным, поэтому оно заняло промежуточное положение между Спинозой и Кантом, то есть приняло деистическую метафизику английской философии как самостоятельное теоретическое основание религиозного морализма. Но тогда как таким образом поверхностный религиозный интеллектуализм соединялся с сухим религиозным морализмом в малоотрадное целое, Фихте продолжил развитие, вернувшись к учению об имманентности спинозовской метафизики и оперев философию религии на эту пантеистическую основу. Тем самым с обеих сторон признавалось, что наряду с моралью должно самостоятельно существовать теоретическое мировоззрение, чтобы религиозный морализм стал приемлемым; какое значение морализм имеет для религиозного сознания, зависит тогда от той религиозной ценности, на которую вправе претендовать соответствующее религиозное мировоззрение.
Там, где морализм, предоставленный самому себе, берётся заменить религию, следует различать, основывается ли мораль, которой приписывается самодостоверность, на принципах, не имеющих необходимого отношения к религии, или же она сама уже бессознательно покоится на специфически религиозном принципе морали. В первом случае морализм, независимо от того, соединяется ли он с чисто теоретической метафизикой или нет, есть упразднение религии под предлогом её сохранения; во втором случае морализм с полным правом может называться религиозным морализмом, но лишь постольку, поскольку имплицитно содержит религиозные моменты, не делая их эксплицитными. Поэтому замена религии моралью является действительной лишь в первом случае, где религия ею уничтожается; во втором же она лишь кажущаяся, поскольку мораль способна заменить религию ровно настолько, насколько сама незаметно уже является религиозной моралью, то есть религией. Из такой религиозной морали действительно можно вывести предпосылки в форме представлений, делающие её возможной, то есть религиозное мировоззрение; и таким путём религиозный морализм вправе в самом деле отстаивать притязание на то, чтобы исчерпать всё содержание религии.
Если назвать совестью тот психологический источник, из которого нравственное сознание черпает достоверность своих моральных требований, то религиозный морализм может в этом смысле представить совесть как психологический источник всей религии, как это, например, делал Шенкель. Но это верно лишь при условии, что в совесть, то есть в данное состояние нравственного сознания, уже заранее вложено всё религиозное содержание, которое затем хотят из неё извлечь; вопрос же именно в том, каким образом это религиозное содержание попадает в совесть. Если уже внерелигиозное нравственное сознание человечества есть народно-психологический продукт, в развитии которого религиозное сознание действовало как движущая сила и существенный фактор, то в ещё несравненно большей и преимущественной степени это относится к религиозно-нравственному сознанию, то есть к нравственному сознанию, основанному на религиозных принципах морали. Как бы ни предшествовало бессознательное религиозное влечение религиозному представлению и чувству, ему всё же недостаёт именно того ясного сознания собственного содержания, достоверность которого составляет природу так называемой совести; религиозная совесть, или самодостоверное религиозно-нравственное сознание, по самой своей природе на всех фазах своего общечеловеческого и индивидуального развития может быть лишь результатом предшествовавших религиозных процессов, движущихся в представлении, чувстве и воле. Поэтому чем богаче понимается понятие религиозной совести, чем меньше религиозный морализм по своему содержанию удаляется от истины, тем бросче и противоестественнее становится формальное переворачивание психологического факта, ценой которого он покупает своё существование. Религиозная воля всё-таки есть плод религиозной жизни; и сколь несомненно знающий человек способен по подлинному плоду дерева реконструировать все стадии его жизненного процесса, столь же несомненно никто не станет прибегать к такому искусственному методу реконструкции для демонстрации этого жизненного процесса, когда все его фазы — зародыш, росток, дерево, цветение и так далее — открыто лежат перед глазами в опыте.
Религиозному морализму легче спроецировать из себя религиозное мировоззрение, чем воздать полное право стороне чувства в религии; несмотря на подчёркивание религиозной воли, он гораздо меньше способен обойтись без религиозного представления — как мотива, который только и придаёт воле содержательную определённость и формальную энергию, — чем без религиозного чувства. Морализм, проецирующий из себя определённое религиозное мировоззрение, неизбежно наделяет эти определения, почерпнутые из религиозной совести, той же самодостоверностью, на которую претендует сама эта совесть; но при этом он слишком легко забывает, что человеческая совесть всякий раз есть результат унаследованных задатков и духовного пути развития и потому также неизбежно несёт в себе односторонности и недостатки всякого конечного индивидуального развития. Морализм слишком легко смешивает субъективную самодостоверность религиозной совести с объективной и берётся судить совесть других людей по содержанию собственной; тем самым морализм ведёт к ригористической нетерпимости столь же неизбежно, как мистическая религия чувства — к индифферентистской терпимости. Морализм почти не может удержаться от того, чтобы религиозное мировоззрение, почерпнутое им из совести, также «втиснуть в совесть» другим; поэтому теоретическое разногласие между представителями религиозного морализма — как между собой, так и с представителями иных религиозных позиций — легко превращается в столкновение практических направлений воли, что следует назвать одним из самых неприятных последствий морализма.
В отношении религии чувства опасность таких конфликтов для морализма меньше, чем в отношении религии рассудка, поскольку ему меньше приходится заботиться о религиозном чувстве и легче оставлять его в стороне. Если религиозный морализм в своей положительной установке к постулируемому им религиозному мировоззрению легко впадает в преувеличение и по возможности требует от инакомыслящего «жертвы интеллекта» как религиозно заслуживающего морального достижения, то к сфере религиозного чувства он относится с пренебрежением, которое само по себе преувеличенно, но как реакция против эгоистической религиозной жажды наслаждения и патологического упоения чувством способно действовать весьма целительно, словно здоровое отрезвление. Религиозный морализм заботится о сохранении живой истины, что степень религиозности человека другие люди не вправе оценивать ни по ортодоксальности его религиозного мировоззрения, ни по заметности его религиозных волнений чувства; ни рвение к участию в церемониальных культовых действиях, ни намеренное периодическое обращение к религиозным резонансам чувства не составляют и не гарантируют религиозности. Напротив, совершенная идеальная религиозность может обнаруживаться именно там, где отсутствует и то и другое, где религиозные представления действуют как мотивы подлинно религиозной воли, не заставляя при этом звучать никаких иных чувств, кроме тех, что пребывают глубоко в основе. Поговорка «в тихом омуте глубоко» нигде не верна в такой степени, как в области религии; этим, конечно, не сказано, будто внешняя тишина религиозного чувства всегда позволяет заключить о его глубине. Утверждается лишь, что удалённость религиозного чувства от поверхности сознания скорее должна создавать благоприятное, чем неблагоприятное предварительное суждение и что лишь знаток сердца вправе был бы решиться судить о внутренней ценности религиозности человека, который никак не выставляет религиозное чувство напоказ и не делает его предметом особого культивирования.
Тот религиозный морализм, который отказывается от всякой исключительной односторонности, признаёт самостоятельную и обусловленную ценность религиозного представления и чувства, но всё же твёрдо удерживает превосходящую и безусловную ценность религиозной воли, в самом деле следует признать наиболее истинной и высшей формой проявления религии; ибо в таком религиозном морализме, признающем незаменимую ценность глубокого и целомудренного чувства, равно как и развитого религиозного мировоззрения, уже не содержится никакой примеси, которая могла бы ограничить или сделать сомнительным подчёркивание превосходящей ценности религиозной воли. Единственное, что здесь следовало бы заметить, — это неуместность самого обозначения «религиозный морализм», которое ещё можно генетически оправдать лишь там, где данная позиция возникла путём развития и усовершенствования одностороннего религиозного морализма; вообще же следует сказать, что позиция, предоставляющая всем главным психологическим функциям в религиозном процессе принадлежащее им право, уже не должна называться именем одной односторонне выделенной функции, даже если именно эта функция даёт название тому, к чему остальные относятся как средства. Ведь нравственная воля становится религиозной лишь потому, что возникает из процесса мотивации, в котором религиозные представления выступают мотивом, а религиозные чувства — резонансами сознания; то есть потому, что она возникает из религиозного процесса. Поэтому позиция, которая отдаёт должное всем психологическим моментам религиозного процесса, имеет право выдавать себя за полное изображение процесса религиозной жизни, не заимствуя для своего обозначения ограничивающего особого названия ни у одного из этих психологических моментов.
Продолжить чтение полностью можно после покупки электронной версии. Для комфортного чтения используйте кнопку «Читать онлайн» в блоке покупки.
Рекомендуйте книги, подписку и натуральные продукты. Получайте 20% от учитываемых покупок по вашей ссылке в виде бонусных баллов.
Партнёрская программа SOCIETAS →
